Они уже добрались до середины озера. Фонарь у лодочного домика теперь казался крошечным и тусклым. Виктор вынул из внутреннего кармана куртки припасённую флягу с водкой и сделал пару глотков. Гениальный план его состоял в том, чтобы разбросать куски Линды по всему озеру, а не скинуть их все в одном месте. Он был уверен, что так никто ничего не заподозрит. Содержимое фляги только укоренило эти мысли. Поэтому Гросс-старший с азартом махал вёслами, перемещаясь туда-сюда, и вместе с сыном бросал из лодки пакеты с частями Линды на разные расстояния.
Он смотрел, как Виктор разудало бросает в тёмную воду тёмные пакеты, как его тёмные глаза смеются с каждым всплеском в ночной тишине, как он вытряхивает последние тёмные капли из фляги себе на язык, омерзительно причмокивает. Последний пакет оказался в руках не у Виктора – у него. Снова последняя ниточка, которая должна была оборваться, и оборваться по вине Виктора. Он не знал и не хотел знать, какая именно часть матери была у него в руках. Он знал лишь, что это была та часть, которую он отчаянно любил и которая любила его. Та часть, которая хотела защитить его и увезти подальше от этого монстра. Та часть, которую он не смог защитить. Та, которую он должен был выпустить в воду, навсегда попрощавшись. Та, которую он должен был отпустить.
И та, которая его изменила.
Виктор, увидев, как в воду плюхнулся последний пакет, от радости засмеялся и похлопал сына по спине. Хлопки получились вялые, потому что водка действительно была всё ещё годной. Как и всё остальное, что он выпил к этому моменту.
Сын как-то неуверенно улыбнулся и в ответ похлопал его по плечу. Робко и неуверенно. «Щенок умеет улыбаться, а не только с кислой рожей сидеть», – подумал Виктор. Но это, конечно, никак не изменит его судьбу. Ни одна улыбка не способна изменить чью-то судьбу. Тем более такая кривая и неуверенная. Тем более когда необходимо избавиться от свидетеля, соучастника и причины всех его бедствий. Виктор прочистил горло, собираясь сказать пареньку что-нибудь на прощание, как тот вдруг зажал руками рот и в ужасе уставился на воду.
– Что? – недовольно спросил Виктор.
– Там… Она…
«Всплыла, – подумал Виктор. – Всплыла, сука». Он наклонился к воде, пытаясь рассмотреть всплывший пакет.
Но пакета не было. Линда действительно была там, и он просто констатировал жестокий факт. Он подумал о Софии. Подумал, что Виктор и её мог бы разрубить на куски, всякое могло случиться. Рано или поздно. Даже хорошо, что она умерла не так. Подумал о пшеничной муке, которую они с матерью недавно купили, чтобы испечь большой пирог и хоть немного поиграть в нормальную жизнь. Подумал о чистящем порошке, похожем на снег и на эту муку. Подумал, что мешок с головой Линды был на удивление лёгким. Подумал, что не должен знать таких вещей.
Никто не должен.
– Там ничего нет, – сказал Виктор, так и не увидевший на поверхности озера никакого пакета. Повернулся, чтобы… И тут уже стало неважно, чтобы «что», потому что перед Виктором вдруг качнулось удивительно прекрасное и удивительно тёмное звёздное небо, а потом наступила какая-то невесомость.
В одну руку он вложил всю боль, что мучала его со смерти Софии и до этой секунды, в другую – всю ярость за то, что тот сделал и что заставлял сделать его, а сердце и так уже переполнял страх – страх того, что произойдёт с ним самим, если он ничего не сделает. Так что он толкнул Виктора с такой силой, какой тот никак не мог ожидать от невзрачного задохлика, коим считал сына. Он толкнул его руками, толкнул его сердцем и всей своей разбитой душой.
Раздался не всплеск, а большой чавкнувший
А вот он не забыл. О да, было кое-что. Кроме безграничного отчаяния, кроме понимания, что пьяный отец легче поддастся толчку, кроме внезапной невыразимой злости, окутавшей его, когда он держал в руках последний пакет с частичкой Линды, и необъяснимой отчётливости, прокричавшей ему, что действовать надо было прямо сейчас, было кое-что ещё. Кое-что очень важное. Кое-что решающее.
Виктор не умел плавать.
Совсем.