Отто Вернелл не имел никакого отношения к соавторству. К настоящему соавторству. Лотта, её дом и городок сыграли свою роль, так что их вполне можно считать соавторами. Но главными были не они. Виктор Гросс – вот кому принадлежат эти лавры. Эти, и бывшие, и будущие. Именно Виктор дал ему в своё время толчок. Залил ему в душу бензиновую дорожку, которая только и ждала, чтобы в один прекрасный момент вспыхнуть и сжечь всё вокруг. Виктор стал незаслуженным и непризнанным соавтором всех этих убийств. И от этого никуда было не деться. Именно поэтому он решил, что никогда не назовёт его имя. Не назовёт причину. Не будет упоминать его, чтобы он навсегда исчез, стёрся с лица Земли и никогда больше не вернулся.
Потому что когда он вернулся, вернулся вместе с Анникой в её зелёном пальто, задумчиво читающей потрёпанную книжонку, он был намерен остаться. Не спрашивая разрешения, не интересуясь мнением, не обращая внимания. Словом, так же, как делал, когда ещё был жив. Много лет назад. Он лишь говорил. Не слушал. Говорил, говорил, смеялся этим отвратительным смехом, снова и снова возвращая его в тот день, когда он беспомощно стоял перед ним в заляпанных кровью носках и гадал, сколько ещё продержится. Виктор всё говорил и говорил, и он с радостью вырвал бы ему голосовые связки и выбросил их в самую вонючую помойку, но не мог. Он заставил его замолчать – тогда. И думал, что навсегда. Должно было быть навсегда. Но нет.
Анника поплатилась за сходство с Софией и его нестабильное душевное состояние. Он понимал это. Но остальные… В сентябре вернулся Виктор, взял в руки измазанную грязью и кровью кочергу и с наслаждением ударил ею прямо в стену. В ту самую стену, которую он все эти годы так старательно возводил. Отделявшую его от его детства. От того дня, когда всё изменилось. Он старался, чтобы не изменилось ничего – по крайней мере, в нём самом. По крайней мере, необратимо. Но от него уже ничего не зависело. Он уже ничего не мог сделать. Камень, брошенный в спокойную тихую воду, нарушает её спокойствие, хочет она того или нет. Она дрожит, и от её дрожи по поверхности расходятся круги, постепенно замирая. Но камень уже внутри, уже опустился на дно, и вода ничего не может с ним поделать. Он останется в ней навсегда. Вряд ли кто-то будет его вытаскивать. Вряд ли кому-то до этого вообще есть дело – ведь внешнее спокойствие ровной глади уже восстановлено. Виктор бросил камень в его озеро словно бы невзначай, так же непринуждённо, как бросал пакеты со своей женой в ночную воду. И камень этот опустился на дно его души так же, как его мать опустилась на дно тёмного озера. Только вот Линда перестала существовать, превратилась в тлен, рассыпалась в прах, исчезла. А вот камень никуда не делся. Он был слишком тяжёл. Слишком огромен. Дети не должны носить в себе такие камни. К тому времени, как он это понял, он понял и то, что своих детей у него не будет. Не должно быть. Виктор Гросс должен был закончиться на нём.
Камень по-прежнему гнил в нём, но со временем его окружила стена, призванная хранить его существование в тайне и не дать ему вырваться наружу – призванная похоронить его. Он долго её строил и постепенно сам поверил в то, что это поможет. Долгое время это действительно помогало. Пока вдруг не вернулась София.
А за Софией, конечно, не мог не последовать Виктор. Линда была слишком слаба, слишком мертва и, наверное, слишком хороша, чтобы вернуться в этот отвратительный мир, где без предупреждения разбиваются автобусы и умирают дочери, где мужья расчленяют жён и сыновья топят отцов. Но для Виктора такой мир был в самый раз, и он вернулся, конечно же, он вернулся. Не мог не последовать за Софией. Своей гордостью и любовью. Любовью, смешанной с ненавистью и жаждой убивать. Виктор с лёгкостью пробил эту стену, словно её и не было, словно он не выкладывал её кирпич за кирпичиком долгих тридцать лет. Виктор Гросс пробил её с пренебрежением и чувством собственного превосходства, осознанием собственного всемогущества и уверенностью в том, что он по-прежнему всем заправляет.
И раз стена так легко поддалась, значит, так оно и было. Не могло быть по-другому, как сильно он ни старался бы себя в этом убедить и заставить себя в это поверить. София позволила появиться в стене трещине, и Аннике пришлось исчезнуть вместе с Софией, чтобы стена не пострадала ещё больше. Но этого оказалось недостаточно. Виктор, увидев его растерянность и разочарование, увидел в нём и себя – не жалкого трясущегося щенка в лодке, тем не менее упирающегося в него своими ручонками, а себя. Виктор улыбнулся и просунул руку в пробитое в стене отверстие. Вытащил из него что-то большое и тёмное. Пахнущее чем-то горелым, а ещё чистящим порошком, мокрым песком и водкой. «С возвращением в ад», – сказал Гросс-старший, а может, ему просто померещилось. Виктор протянул ему ключи от ада, оказавшиеся камнем, который лежал нетронутым все эти годы и который, как оказалось, был не против подняться со дна.
И камень этот был грязным и кровоточащим.
Отто истекал кровью.