Выражения на лицах менялись от недоумения к пониманию, от понимания к тревоге.
— После Кафр-Зулама… — начала Лейла, но не закончила фразу.
— На этот раз всё будет иначе, — отрезал Мансур. — Я знаю, что делаю. Мы выступаем через два дня.
Это не было предложением. Никто не возразил.
Когда все вышли, Мансур остался стоять над картой, его палец всё еще касался точки, обозначавшей Аль-Мадир. Улыбка исчезла, взгляд стал отрешенным, словно он видел перед собой не карту, а реальный город.
"
— Да, — ответил Мансур в пустоту шатра. — Никаких ошибок.
За стенами шатра лагерь наполнялся новой энергией. Люди снова обрели надежду.
Знание начинается с измерения. Мы протягиваем руку к тому, что нельзя объять разумом, и создаём инструмент — продолжение наших чувств, усилитель нашего восприятия. Инструмент становится мостом между ограниченным умом человека и безграничным хаосом природы.
Мы верим: что можно измерить, то можно познать. Что можно познать, то можно предсказать. Что можно предсказать, то можно контролировать.
Линейка превращает абстрактное "далеко" или "близко" в конкретные расстояния, извлекая из непостижимого пространства число, которым можно оперировать. Весы помогают сравнить человека и кучу песка по их сухой, изолированной характеристике, массе. Термометр сводит ощущение "горячо" или "холодно" к цифре, которую можно записать и передать другому. Барометр переводит невкидимое давление воздуха в движение стрелки, делая понятным то, что нельзя потрогать руками.
Так возникает иллюзия власти над миром — через градуированную шкалу, через тонкую стрелку, уверенно указывающую направление. Циркуль очерчивает границы понимания. Линейка вносит порядок в бесформенное. Компас превращает беспредельность в карту.
Но у каждого инструмента есть свой предел. Есть точка, за которой шкала обрывается, формула перестаёт работать, стрелка начинает дрожать, не зная, куда указывать. Астролябия бессильна в пасмурную ночь. Солнечные часы молчат без солнца. Даже самая длинная линейка не измерит бесконечность.
Этот предел — не просто техническое ограничение. Это граница между тем, что скудный разум человека в состоянии объять прямо сейчас, и остальным миром, который остается таким же реальным, каким был, но просто человеку он не подвластен. Как не подвластны книги обезьянам. Как не доступен язык математики младенцу. Как непостижима музыка для глухого от рождения.
Мы создаем свои инструменты по образу и подобию наших ограничений. Линейка не может измерить то, что мы не способны представить как протяженность. Весы не могут измерять планеты и молекулы. Не из-за размера, а из-за самой концепции огромных и малых величин, которые слишком сильно отличаются от того, что мы видим каждый день. Мы думаем, что расширяем границы познания, но часто лишь укрепляем стены своей темницы, принимая удобные измерения за истину.
Именно стоя на этой границе, встречаясь с неизмеримым человек встречается с истинным выбором: отказаться от пути, признав поражение разума, или шагнуть дальше — уже без инструмента, с пустыми руками, в холодную тьму неизвестного.
Прямо сейчас Назир понимал это как никогда прежде, потому что его прибор упёрся в ограничение. Сидя на плоском камне возле ручья, он смотрел, как стрелка компаса упрямо показывает на оазис. Его пересохшее горло снова сжалось — эта реакция тела на опасность стала привычной за месяцы в пустыне. Назир ощутил, как рубаха липнет к спине от пота, а мозоли на ладонях жжет от напряжения. Душа его медленно падала в бездну отчаяния, потому что он осознал простую истину: стрелка больше не покажет никуда, кроме этого места, пока здесь есть этот гигантский источник, сигнал которого заглушает всё остальное.
В пустыне время съёживается. День равен неделе, минута — вечности. Назир знал это не из книг, а по собственному опыту. По сигналам, которые посылало ему его тело. Ноющие колени, стёртые пятки, огрубевшая кожа ладоней. Плечи до сих пор ныли — будто бурдюки всё ещё висели на них, тяжёлые, как сама жизнь. Ветер приносил песок, который скрипел на зубах, как напоминание о том, что комфорт — это сон, а реальность — это дискомфорт.