Собиратель воды полностью

Он был потерян. В Аль-Мадире он знал, что делать: формулы, чертежи, расчёты. Для каждой проблемы существовал метод. Если один метод не срабатывал, то другой, третий, четвёртый… Количество попыток всегда было прямо пропорционально упорству и обратно пропорционально страху. В Аль-Мадире страх был забавой фантазёров и слабаков, а не инженеров.

Здесь же, на краю оазиса Ан-Наджм, всё, что у него осталось — стрелка, дрожащая, как рука старика перед смертью. И нет никого более одинокого, чем инженер с прибором, который прекрасно работает, но ничего не показывает.

Отец говорил ему однажды — Назир был тогда мальчишкой, едва доросшим до рабочего стола: «Самый страшный момент — не когда прибор сломался. А когда он исправен. Но ты больше ему не веришь».

Сейчас эти слова сносили, разрушали мысленные построения в его голове, как песчаный смерч.

Назир провёл шершавым пальцем по латунному корпусу компаса. "Я починил тебя. Я сделал всё, что мог. И ты привел нас сюда. Я не могу злиться на тебя за то, что ты работаешь именно так, как должен. Проблема не в тебе. Она во мне — в моих ограниченных знаниях."

Лагерь племени раскинулся возле узкого ручья, стекающего от северного холма. Небольшой источник воды, милостиво указанный Умм Исрой, едва справлялся с нуждами племени. Но после многих дней пути даже этого хватало, чтобы дать людям отдохнуть и почувствовать себя хорошо. Дети сидели кружком, передавая друг другу чашу с водой — не потому что кружка одна, а просто забавы ради. Старики лежали в тени шатров, подставляя лица прохладному бризу, дующему со стороны оазиса. Кто-то перебирал струны старого уда, и печальная мелодия, похожая на шелест песка, растворялась в сухом воздухе.

Назир сидел в стороне от других, на плоском камне возле ручья. Положив водный компас на колени, он хмуро разглядывал его стрелку, упрямо направленную в сторону оазиса.

Он снова и снова проверял настройки, менял режимы чувствительности, вращал внешнее и внутреннее кольца. Всё бесполезно. Стрелка не отклонялась ни на градус, прибитая к оазису, точно гвоздём.

— Ну же, — пробормотал он, сплюнув вязкую слюну на раскалённый песок. — Давай же. Покажи мне что-нибудь новое. Что-нибудь кроме того, что я и так вижу.

"Ты же знаешь, что где-то там тебе есть что показать. Не прикидывайся. Тупая железяка. Просто сдвинься. Куда угодно, только не в сторону этого проклятого оазиса."

Прибор остался глух к его мольбам. В отчаянии Назир постучал по корпусу костяшками пальцев, вначале осторожно, потом сильнее. Бессмысленно.

Желудок сжался, горло стало вязким — раздражение поднималось к голове, как рвота. Злость не на прибор — на себя. На свою беспомощность. На свою слепую уверенность в том, что можно использовать прибор, не понимая его устройства. На свою наивную веру в то, что инженер может управлять миром, просто зная как крутить колесики и шестеренки в готовом механизме.

"Чем ты лучше жрецов? Они молятся богам, которых не понимают. Ты молишься механизму, который не понимаешь. Разница только в предмете поклонения."

Эта мысль ударила сильнее, чем он был готов признать.

Он поднял глаза и увидел, что Самира наблюдает за ним издалека. Их взгляды встретились, и он увидел в её глазах то, чего не ожидал — не жалость и не нетерпение, а тихую зависимость.

«Если ты потеряешь веру, то потеряю и я», — читалось в её взгляде.

Это осознание было тяжелее всего остального. Назир — человек, который провёл полжизни за решением проблем, внезапно оказался лицом к лицу с проблемой, к которой не мог даже подступиться. И от его решения зависели те, кто поверил в него.

Он снова посмотрел на компас. Вещь. Кусок металла и камня. Его больше не терзал философский вопрос об измерении и познании. Просто нужно было заставить чертов компас показывать что-то кроме самого близкого и самого сильного источника. Это не абстрактная головоломка — это разница между жизнью и смертью для людей, которые начали ему доверять.