На второй день Вожак начал разбирать вещи. Надо было отстирать кровь с одежды, проверить ещё раз аптечку первой линии, вообще привести в порядок личное имущество и голову. Со вторым были серьёзные проблемы.
Он разом и вдруг ощутил свою ненужность. Рота продолжала воевать, парни выезжали на задачи, возвращались, заступали в наряды… И только Вожак сам себе казался выпавшим из пространства. Три недели подряд он приезжал в роту только ночевать, и сейчас оказалось, что рота изменилась. Люди, побывавшие на волосок от смерти, имели другой опыт, отличный от его, Вожака. Работа в депо с группой аэроразведки была в целом безопасной. Ну, камикадзе прилетали несколько раз, ну, танк рядом отрабатывал по соседям, ну, СВУ… Всё это давно стало рутиной и не равнялось тому риску, через который проходили парни в штурмовых группах. Нет, им не приходило в голову мериться близостью к смерти, в этом не было бравады и понта. Но что-то упрямое и окончательное развело их по сторонам.
На третий день Вожак и сам своё ранение стал считать пустяшным и даже начал его стыдиться. Пальцы уже гнулись, опухоль спала, ранки подсыхали.
На Дозоре-1 ранило командира второго взвода, его отправили в госпиталь в Ростов. Исполнять его обязанности назначили Беркута, командира третьего взвода, мужика не трусливого, но нахального и самоуверенного. Хорошо это или плохо, Вожак не мог для себя решить, и не стал забивать голову ненужной информацией.
В ночь третьего дня случился разговор со Штурманом.
– Когда тебя увезли, я решил все УДЗ проверить, даже те, что уже снаряжённые в СВУ лежали. Просто взял взрыватели и кинул их в люк. – Штурман замолчал, примериваясь к словам, выбирая самые точные.
– И?
– Три УДЗ из семи взорвались.
– Ну и что?
– Ты не понял. Я не снимал предохранительную чеку. – Он замолчал, но как-то долго замолчал, надорванно.
– Что-то ещё?
– Да. Среди этих трёх был взрыватель, который мы снарядили в термобар.
Внутри похолодело. Термобарический заряд они снарядили и примотали скотчем к дрону дня за три до ранения Вожака. Всё это время они перетаскивали дрон к месту запуска, вечером относили обратно в каптёрку, где жили аэроразведчики. И всё это время предохранительная чека не работала. Термобар – страшная вещь. Вожак видел, как его сбрасывают на голову хохлов, и видел результат. Одно неосторожное движение – и все могли «задвухсотиться». Он, Вожак, мог положить всю группу.
– Я тебе новый позывной придумал, – улыбнулся Штурман. – Убийца.
– Да хорош вам. – В дальнем углу коридора, рядом с усилителем сотовой связи сидел Якут и пытался поймать интернет. – Сидят тут, понтуются друг перед другом…
Штурман замолчал и отвернулся, не желая вступать в спор, а Вожака словно заклинило.
– В смысле? Ты чего, Якут?
– Ваше депо уже в печёнках у всех… Сидят там в безопасности, самолётики запускают, а парни на штурмах стираются.
– Самолётики? – поразился Вожак. – Вот это – самолётики?
Он поднял перебинтованную руку на уровень глаз.
– Ой, да ладно, кожицу сорвало, тоже мне ранение.
Якута «затрёхсотило» примерно за месяц до штурма, ранение его тоже было лёгким: рядом взорвался ВОГ, Кирюхе попало в плечо мелким осколком.
– А ты зачем сейчас мне это говоришь?
– Просто, чтобы ты знал… Ой, ладно, не вникай. Как будто что-то изменится.
Полк стирался об Авдеевку, это было правдой. Вожак служил в сапёрной роте, и они за неделю потеряли больше людей, чем за всё время войны. Но даже их потери были несопоставимы с тем, что творилось в батальонах. И сейчас после слов Якута вдруг стали понятны напряжённые взгляды, какая-то злость в общении с пацанами, недомолвки. Вожак списывал это на общую усталость и нервозность, но дело было в другом.
– Подожди, Якут. Ты что, предъявить мне хочешь? Ты хочешь сказать, что я трус?
Якут скривился, как от зубной боли.
– Кирилл, забей. Просто ваша работа… Она другая…
– Нет, ты договаривай.
– Короче, у парней есть вопросы.
Якут забычковал окурок, положил его на старую, стоявшую в углу чугунную батарею и отправился спать. В темноте его походка казалась неуверенной и пьяной.
На следующий день вопросы не прояснились. Вожак подходил к парням, пытался их разговорить, поймать во взгляде претензию и напряжение, но рота отшучивалась, бойцы махали рукой. Но мысль о том, что его считают трусом, придавила Вожака к земле.
Через неделю сидения в роте он напился. Вдрызг. В одно лицо. Сидел пьяный в курилке, смолил одну сигарету за одной, буравил взглядом чугунную батарею, на которой лежал забычкованный Якутом окурок.
