Противник очухался минут через двадцать, поднял в небо несколько «птиц», но сапёры уже вышли к своим, их уже было не достать.
– Говорит, с открытым ртом сгорим, как дебилы…
На Вожака напал смех, его было не остановить. И все заразились этим смехом, даже вечно угрюмый Смола хохотал, как ребёнок. Так, смеясь, и нырнули под мост на Осине-6.
«Горыныч» снёс опорник противника. Но подразделения на штурм так и не вышли. Впрочем, Смола был доволен результатом, штаб был доволен, даже комполка радостно потирал руки.
– Пиши представления на награды, – сказал он Смоле.
Однако в корпусе решили по-другому.
Через несколько дней в полк пришла бумага: «За использование установки УР-83П не по назначению и. о. командира инженерно-саперной роты ст. л-ту В-ву объявить выговор. В дальнейшем установку разминирования использовать исключительно для проделывания проходов в минных заграждениях противника».
Ухо заболело не сразу. Сначала начал падать слух. Первое время Вожак не обращал на это внимания, думал, пройдёт. Но слух ухудшался, а потом правое ухо заныло противной пульсирующей болью. Это случилось, когда они со Спрутом возвращались с инженерной разведки. Бойцы тряслись в плохо подрессоренной «буханке», машина подпрыгнула на очередной кочке, и ухо прострелило болью.
– Твою мать… – Вожак схватился рукой за ухо.
– Что такое? – повернулся Спрут.
– Ухо болит.
– О-о-о, братан… Это серьёзно.
– В смысле?
– Ты в траве сегодня ползал?
– Ползал.
– К земле прижимался?
– Ну, прижимался.
– Всё ясно. – Спрут демонстративно отвернулся и начал смотреть в окно, на разбитые здания вдоль Киевского проспекта.
– Что тебе ясно, чудовище?
– Это донецкий ухогрыз.
– Чего?
– Редкий. Краснокнижный. Донецкий. Ухогрыз. Он залезает в ухо, потому что там тепло, и думает, что нашёл свой дом. К врачам ехать бесполезно, они разведут руками и скажут, что это очень редкий вид. У них просто нет полномочий уничтожать таких редких насекомых. Закон даже есть специальный в Донецке…
– Ну, ты дебил!
Спрут довольно заржал в голос.
– Но есть средство! Донецкий ухогрыз очень любит сладкое. Прикладываешь к уху карамельку и выманиваешь его. Лучше лимонную, с кислинкой. Когда он вылезет, резко хватаешь его за хоботок…
– Пошёл в жопу.
Машина подскочила на очередной воронке. Вожак скривился от резкой боли.
– Что, брат, сильно болит? – Спрут наклонился к товарищу и участливо, по-отечески положил руку на плечо.
– Да.
– Ну, тогда… Только барбарис.
И радостно заржал.
В Донецке крайне туго с медициной. Вожак позвонил в частную клинику и записался к ЛОРу, но ближайший приём был только через пять дней. Ухо болело всё настойчивей, такой мерзкой пульсирующей болью. Спрут продолжал издеваться. То положит кулёк карамелек под подушку, то беруши подарит. Вожак не обижался, разболевшееся ухо приносило парням радость и скудное развлечение, чего уж тут выпендриваться.
Через пять дней ЛОР вынес вердикт: отит. Прописал антибиотики. Ухо болеть перестало, но слух не возвращался.
Когда Вожак уезжал работать на «нули», то брал с собой тактические наушники. «Нули» на то и «нули», что дальше никого нет: серая зона и противник. Поэтому слух нужен острый. Слух решает. От того, насколько вовремя ты услышишь чужую «птицу», зависит твоя жизнь.
Очередная задача была конкретной, понятной и трудновыполнимой. Надо было утром, по холодку, провести инженерную разведку заброшенных траншей. Траншеи шли от авдеевской кольцевой автодороги, через всё поле до лесополосы. Метров четыреста. А в лесополке уже сидел хохол. Надо было подойти вплотную, совсем немного не доходя до пулемётной точки противника.
– Кирюха, – начал Спрут, пока они сидели в роте и подгоняли снаряжение, – а ты знаешь, что в лесополке сидят п*доры?
– Знаю.
– А ты знаешь, что п*доры нас тоже называют п*дорами?
– И это знаю.
– А почему так?
– Наверное, потому, что они русские.
– Точно. Только п*доры.
Поползли на рассвете, в утренних сумерках. Это самое лучшее время, тепловизоры уже барахлят, ночная смена устала, хочет спать, ждёт ротации. Караул у них меняется раз в сутки с пяти до шести утра. Есть шанс проскочить незамеченными. Потом рассветёт, и солнце будет светить хохлу в глаза. Поле, по которому сапёрам предстоит ползти, просвечивается камерами. Хохлы сидят в блиндаже и смотрят в мониторы. Если что-то кажется им подозрительным, пулемётчик поднимается наверх и тут же открывает огонь: на звук, на шевеление, да и просто так, чтобы обозначить себя, мол, мы на месте, не спим, не расслабляйтесь, орки. А утреннее солнце встаёт со стороны Донецка и на несколько часов засвечивает камеру.
Траншея была заросшей, густое разнотравье скрывало с головой. Сожжённая солнцем степная трава прятала бойцов от дронов, но не давала свободно двигаться, от малейшего движения всё начинало шевелиться над головой, шуршать и притягивать пули калибра 7,62 мм. Дно окопа было твёрдым, земля высохла за лето и с трудом пробивалась щупом. Вожак полз первым, оправдывая свой позывной. Уже через сто метров он взмок и выбился из сил.
