– А по целям – плохо. Я потому и пошёл в Ласточкино – оттуда поработать. С Авдеевки уже не достаём, куда надо. Даже разведку толково не провести – зум уже не справляется. Про сбросы я вообще молчу. Поговорите с соседями, может, у них по-другому? Наши эфпэвэшники вчера в свободную охоту вылетали. По обстановке примерно так. Угол Тоненького наш, и восточная улица. На ферме тоже наши, а остальное за хохлом. Такая обстановка утром была. Но всё могло поменяться, вы уточняйте.
На следующее утро Вожак с Марио пошли на крышу выставлять ретрансляторы. Из чердачной каморки показался боец, разговорились.
– Я из 24-й бригады, тоже летаем. На крыше антенн – звездец. Если хохлы нас спалят, то «химаря» не пожалеют, точно говорю. Тут расчётов десять сейчас работает…
– А по Тоненькому что знаешь? Вроде западная часть за хохлом?
– Не, не, братан. Тоненькое почти всё наше. Полчаса назад штурмы в этот дом зашли, закрепляются. – Паренёк достал телефон и показал на карте крайний дом в западной части посёлка. – Вот в этой лесополке за Тоненьким утром бой был, какая там сейчас обстановка, неизвестно. Так что очень аккуратно надо работать.
Фронт неумолимо сдвигался вперёд, летать из Авдеевки становилось невозможно. Всё шло к переезду. Вулкан со своей группой давно переехал в Ласточкино, работал оттуда, в Авдеевке появлялся раз в неделю: помыться, побриться, забрать еду, воду, бензин для генератора, боеприпасы.
В один из таких приездов он зашёл к Вожаку и Марио. Вулкан вроде бы и выглядел, как обычно, но видно было, что что-то его гнетёт. После недолгих дежурных разговоров про обстановку, он выдал, как на духу:
– Я Веда выгнал из группы. Насовсем.
– Вот те раз, – присвистнул Вожак. – Поцапались?
– Хуже. Мы и раньше цапались, но тут другое. Понимаешь, пришли ко мне в группу две девчонки новые, эфпэвэшницы. Я их не хотел брать, честно скажу, война не женское дело, но командование настояло. Я сразу заявил: никакого особого отношения к ним не будет. Ну, ты же знаешь наши условия: сидишь в подвале сутками, писаешь в бутылку, какаешь в пакетик. Ни помыться, ни подмыться… Да чего я рассказываю. Короче, взял их. Оказались нормальные девчонки, ко всему привыкшие, туристки-походницы. Но тут другая херня появилась. Соседи как увидели, что у нас две бабы в группе – повадились шастать каждый вечер. Вроде всё чинно, без пошлостей, разговорчики, шуточки, лясим-трясим… Да и я понимаю пацанов, сидят на нулях, прилёты, штурма, женщину живую сто лет не видели… Всё понимаю. Но мне-то надо, чтобы группа, как кулак, работала, а тут всё поплыло. Ну, я раз сделал замечание, два – не понимают, быковать начинают. Тогда я с барышнями жёстко поговорил: мол, или работаете, или вы на хрен здесь не нужны. Вроде поняли, гостей отвадили, но обиду затаили, я же чувствую. Но мне, в принципе, фиолетово. Я им командир, а не тульский пряник. А тут Вед заступает на смену. И вот ночь наступает. Девки дежурят на глазках, я спать лёг, но ворочаюсь, не спится ни черта. И слышу, как жалуются Веду на меня. Но вроде без наезда жалуются, так, по-женски, аккуратно, с тяжёлыми вздохами. А Вед возьми им и скажи, что я вообще и командир – говно, и человек – говно, и летать ни хера не умею, и кучу птиц просрал по неопытности, зато вот он, Вед, летун от Бога. И весь перья такой распушил перед ними, как павлин, нахваливает себя, а меня, своего командира, с грязью смешивает. И так мне обидно стало, аж ком к горлу подкатил. Я его и в группу взял, и научил всему, и столько мы вместе всего прошли – не рассказать в два слова. А он мне плюёт в спину, смачно, с соплёй так харкает. И перед кем? Перед ссыкухами молоденькими…
В общем, ночью я вида не подал, что всё слышал, а наутро вызвал его к себе и приказал убираться из группы. Чтобы на глаза мне больше не показывался. Потому что был он мне другом, а стал говном. И был бы я рядовой боец, я бы, может, и проглотил. Обидно, конечно, но смог бы, смог сдержаться. А я командир. Мне такие вещи спускать по должности не положено.
– Всё зло из-за баб, – подытожил Марио.
– Точно, – кивнул Вожак. – Не горячись. Пройдёт время, обкашляете ситуацию, он поймёт, извинится.
– Вед извинится? – хмыкнул Вулкан. – Ты его плохо знаешь. Подыхать в канаве будет, а прощения не попросит. Да и чёрт с ним. Умерла так умерла.
Чем-то нехорошим повеяло от этих последних слов. Обычно на войне так не шутят, не поминают всуе костлявую. В этом проявляется здоровое суеверие людей, которые знают, что такое смерть, и которые очень сильно хотят жить. Но Вулкан уже вырвал из сердца бывшего товарища.
– Почему у тебя такой позывной? – спросил Вожак.
– А вот за это самое. Могу долго терпеть, тлеть, как вулкан, но если начинаю рубить, то окончательно: не свяжешь в узелки.
Вулкан посидел ещё немного с парнями, а потом пошёл по своим задачам. Больше Вожак с ним не встречался.
Вед погиб через неделю. Вулкан пережил его на несколько дней.
