– То есть это вопрос принципа, а? – протянул Густав. – Что ж, весьма похвально, мистер Эдвардс. Вы абсолютно правы: к любой смерти следует относиться со всей серьезностью. Именно поэтому, уверен, вы не откажетесь ответить на несколько вопросов.
– Ты собираешься допрашивать меня?!
– Да, сэр.
Я не меньше Эдвардса удивился, когда услышал, что Густав намерен продолжить беседу. Нам было куда бежать и от кого уносить ноги. Я снова оглянулся через плечо и увидел, что Макферсоны со своей бандой стоят у кораля и пялятся прямо на меня.
– Какая нелепость, – фыркнул Эдвардс. – Что я могу знать о столь вульгарном деле?
– Уделите мне минутку, и мы это выясним.
Эдвардс уставился на моего брата, словно тот был комаром, который только что велел ему спустить портки и нагнуться.
– Вы отозвали свою ставку, но герцог не последовал вашему примеру, – заговорил Старый, не дожидаясь, пока бостонец пошлет его куда подальше. – Он все еще надеется получить двести фунтов по окончании расследования. Уверен, его светлость весьма огорчится, если у мистера Брэквелла найдется повод не платить… предположим, по той причине, что некто отказался дать мне информацию, необходимую для…
– Что ты хочешь знать? – резко перебил Эдвардс.
Старый внимательно оглядел богатея, будто тот уже рассказал очень много.
– Во-первых, меня интересует, не случилось ли чего необычного прошлой ночью.
Эдвардс кивнул с таким нетерпением, что чуть пенсне не слетело.
– Да-да. Я проснулся от шума. Вроде какого-то глухого стука.
– Стука? – переспросил Старый. – Не хлопка?
– Именно стука. Я, разумеется, не знал, что это выстрел. Казалось, кто-то захлопнул дверь или уронил книгу.
– А звук был близко или далеко?
– Я не понял. Вы здесь, на Западе, наверное, привыкли к постоянной стрельбе, но я нет, поэтому мне не с чем сравнивать.
– А в котором часу вы услышали этот самый стук?
Я навострил уши в надежде, что Эдвардс поможет нам точно определить время выстрела, убившего Бу: около часа ночи, как сказала Эмили, или ближе к рассвету, как утверждали Всегда-Пожалуйста и Глазастик. К сожалению, Эдвардс не мог – или не захотел – помочь нам.
– Понятия не имею, – заявил он. – Я мгновенно заснул снова.
– Неужели вы не встали, чтобы хоть одним глазком глянуть? – спросил Старый.
– У меня не было никаких причин вставать… – Эдвардс скривился, будто его пытались напоить скипидаром, – и смотреть «одним глазком».
– Полагаю, в тот момент вы чувствовали себя не лучшим образом.
– Да, не лучшим.
– Вчерашняя поездка сильно вас утомила.
– Да, так и было.
– Но сегодня вы уже бодрее.
– Да, бодрее.
– И не страдаете тем же недугом, что и юный Брэквелл.
– Вот уж нет. Я знаю меру.
– А паренек, видимо, не знает?
– Леди Клара слишком снисходительна к этому молодому человеку. Его милость хотел отпраздновать… наше удачное знакомство с Кэнтлмиром, а леди с чрезмерным энтузиазмом поощряла Брэквелла присоединиться к возлияниям.
– Стало быть, попросту напоила его.
– Именно, – прошипел Эдвардс сквозь зубы.
– А вы давно знаете герцога и его семью?
– Я знаком с Сен-Симонами три года и два года являюсь пайщиком Кэнтлмира, – ответил бостонец. – Не хватит ли с вас? По-моему, вы слишком отклонились от линии расследования.
– О, неужели? – Старый заморгал широко раскрытыми невинными глазами. – Прошу меня простить. Тогда такой вопрос: ваша комната на втором этаже, так? Рядом с комнатой герцога?
– Наши спальни разделяет бельевой чулан.
– Верно, верно. А не шастал ли там кто ночью, пока вы были у себя?
– Что значит «шастал»?
– Может, вы слышали шаги, шепот, хлопки дверей в неурочное время – всякое такое.
– Нет, – отрезал Эдвардс, но в презрении, с которым он смотрел на моего брата последние несколько минут, появилась нотка настороженности. – И не понимаю, каким образом этот вопрос ближе к делу, чем предыдущие.
– Ну, как я сказал во время осмотра трупа, на покойном были шпоры. Подозреваю, Будро хотел смыться. Если так, то почему бы ему не прихватить несколько дорогих вещичек, которые можно сбыть в городе? А где здесь можно достать ценности? Только в доме.
– О. Да, – проговорил Эдвардс, и его раздражение уступило место другому, пока неясному чувству. – Понимаю, понимаю.
А затем бостонец сделал нечто такое, отчего по спине у меня побежали мурашки, как от холодного северного ветра: он улыбнулся.
– Пожалуй, мы не так начали разговор. Наверное, простым парням вроде вас я кажусь страшным педантом. – Эдвардс пытался говорить шутливым тоном, который не вполне вязался с определением «страшный педант». – Но это лишь видимость. Нужно держать марку, когда рядом… – Он кивнул на замок и закатил глаза, изобразив нечто среднее между гримасой боли и ухмылкой. – Вы ведь понимаете.
– Конечно.
– О да, конечно, – повторил за братом я. – Мы понимаем.
– Вот-вот. И я тоже понимаю вас. Тяжелая, однообразная работа, и вдруг появляется возможность вырваться, немного развлечься, вот вы и хватаетесь за нее. Да и кто бы не ухватился?
Густав пожал плечами. Хотя жест был нейтральный, Эдвардса он, видимо, ободрил.
