– Нет, я их не нарекал. Только изучал. Для серферов это самые притягательные волны, – пояснил он. – Их знают во всем мире, но мне не известно, кто дал им имена. Возможно, местные, а потом название пошло дальше.
– Серферы? – переспросила я.
Его карие глаза встретились с моими.
– Ты не знаешь, что такое серфинг?
Я внимательно выслушала объяснения Йозефа, как люди катаются на волнах возле берега, встав на тонкую пластину из дерева, сделанную специально для этой цели. Но представить этот вид деятельности, требующий невероятной изобретательности, мне никак не удавалось, пока Йозеф не подвел меня к столику и не показал цветные фотографии серферов.
– Ты тоже катаешься на волнах? – спросила я.
Он обнажил зубы в мальчишеской ухмылке, согревшей мне сердце.
– Пробовал, и это весело, но для такого, как я, скажем так, куда интереснее, что происходит под водой, а не на ее поверхности. Когда речь заходит об океане, я вижу бесчисленные научные загадки, а не место для развлечения.
Он отвел меня к другой стене, где висела еще одна подборка рисунков, более простых, чем мечты серфингистов. На этих диаграммах я даже не узнала бы волны, не дай он мне разъяснений.
Колеблющаяся синяя линия проходила по всей ширине страницы, вдоль нее располагались зеленые круги, из которых торчали красные стрелки. Похожих рисунков я никогда раньше не видела.
– «Трохоидальная волна, или волна Герстнера», – прочла я надпись под рисунком. – Франтишек Йозеф Герстнер.
– В честь него меня и назвали, если тебе интересно. Он был физиком и инженером. Опубликовал в тысяча восемьсот четвертом году книгу под названием «Теория волн». – Йозеф указал на другой, более простой рисунок. – А вот волна Стокса, названная в честь ирландца Джорджа Гэбриэля Стокса…
Йозеф продолжал показывать мне самые разные виды волн, некоторые больше напоминали лоскутные одеяла, чем волны. Он изучал их в школе и с любовью изобразил. Потом мы перешли к другой стене, там обнаружились изображения животных, на следующей – растений. Любовь Йозефа к океану, согревая его сердце, как тепло очага, светилась в его глазах, звучала в его голосе, который все это время действовал на меня, словно пальцы арфистки на струны: мое сердце начинало петь.
Йозеф на секунду смолк перед рисунком морской звезды и внезапно взглянул на меня с тревогой.
– Я тебя не утомил?
– Ты не можешь утомить, – быстро ответила я. И я никогда не говорила искреннее.
Одна рука Йозефа была поднята и покоилась на стене рядом с рисунком. Мы оба смотрели вверх, пока он говорил, но внезапно, когда он опустил глаза, я поняла, как близко мы стоим. Какое-то мгновение мы, затаив дыхание, просто смотрели друг на друга, и Йозеф медленно моргнул. Его веки опустились и снова поднялись, и выражение лица изменилось по крайней мере дважды. Глаза его потемнели, мысли, как мне показалось, стали беспорядочными. Потом его взгляд сфокусировался на моих губах.
Я надеялась, что ему не слышно, как бешено колотится мое сердце. И прислушивалась, стараясь уловить, как стучит его, но напрасно. Лишь потом я поняла, что все слышала, просто его сердце билось в унисон с моим.
Внезапно он отвел взгляд и опустил руку.
– Боюсь, я слишком погружен в себя, – сказал он, заливаясь румянцем. – Поверь, у меня нет привычки бесконечно рассказывать о себе и своей учебе. Просто у меня нечасто бывает такая заинтересованная аудитория.
Стук в дверь заставил нас обернуться, и в комнату торопливо вошла Габриэла с подносом в руках. Комнату наполнил аппетитный аромат горячего хлеба. В животе у меня громко заурчало, и я поняла, что ужасно проголодалась. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз пробовала выпечку. Внезапно мне захотелось снова поесть хлеба с джемом и запить его горячим чаем с молоком, как в Лондоне, в детстве, и в Гданьске, гораздо позже.
– Немного эрл грея, – сообщила Габриэла со своим очаровательным акцентом, ставя поднос на самый большой кофейный столик в центре библиотеки и расставляя фарфоровые тарелки. – И свежеиспеченные булочки со взбитыми сливками и клубничным джемом. Это рецепт моей мамы.
Она продолжала болтать, а мы с Йозефом подошли к диванам и сели друг напротив друга.
– Ты просто чудо, – сказал Йозеф Габриэле, отчего она покраснела до корней своих седеющих волос, и поцеловал ей руку. Пожилая дама присела в изящном реверансе, улыбнувшись мне, но внимание ее при этом оставалось приковано к Йозефу. Она обожала его, и это было очевидно. Пятясь, Габриэла вышла из комнаты и закрыла за собой двери, дав нам возможность насладиться поглощением булочек и чая.
Мы почти не говорили во время еды, пока Йозеф не взглянул на меня сконфуженным взглядом, слизывая каплю сливок с уголка рта.
– Только сейчас понял, как сильно проголодался.
– Я тоже, – пробормотала я с набитым ртом. Не знаю, какими еще талантами обладала Габриэла, но булочки она пекла мастерски.
Когда тарелки опустели, я задала Йозефу вопрос, терзавший меня с момента, когда мы впервые встретились в океане.
– Я несколько раз в жизни встречала атлантов, – заговорила я, – но ни один не походил на тебя.
