К концу августа мы добрались, наконец, до знакомых Злынковских лесов. Здесь мы рассчитывали передохнуть, принять самолеты с Большой земли с оружием, боеприпасами, с питанием к нашему верному «Северку» – к партизанской рации, с медикаментами, письмами. А обратными рейсами – отправить наших раненых товарищей.
Словом, когда тронутые первой осенней желтизной своды Злынковского леса сомкнулись над нашими головами, все мы почувствовали облегчение.
А радоваться-то было нечему. Не знали мы, что враг готовит здесь ловушку. Связь с подпольщиками, пока соединение ходило в рейд на Украину, нарушилась, и нашей разведке не сразу удалось установить, что в Добруш, Злынку, Новозыбков, Климов, Чернигов прибыли карательные части, которые только и ждут, когда мы втянемся в западню.
К тому же гитлеровцы тоже приобрели кое-какой опыт войны с партизанами и постарались замаскировать готовящуюся операцию. Командование 308-й пехотной дивизии, которой была поручена ликвидация нашего соединения, не размещало, как обыкновенно, свои гарнизоны в селах, а ждало сигнала, чтобы одновременно, со всех направлений броситься в лес и сразу же взять нас в клещи.
Не успели мы как следует остановиться – вокруг нашего лагеря, расположенного меж селами Софиевка и Великие Ляды, сомкнулось вражеское кольцо. Ночью была предпринята отчаянная попытка прорваться через небольшой лесной поселок Новый Путь. Правда, по сведениям, которые принесли разведчики, здесь проходил далеко не самый слабый участок вражеской обороны. Николай Осиновый (я уже упоминал этого героического партизана), который прекрасно знал здешние места, утверждал, что маршрут через соседнее болото не в пример надежней, хоть оно и простреливалось немецкими пулеметчиками. А в поселке гитлеровцы открыли окопы полного профиля, установили минометы и артиллерию, да еще держали наготове несколько танкеток и тяжелых бронемашин. Но через Новый Путь проходила дорога, по которой можно вывести наш обоз и раненых. Ради этой-то дороги командир соединения и решил штурмовать поселок…
Шестьдесят повозок, на которых лежали притихшие, напряженно вслушивающиеся в лесную тишь раненые, стояли во главе колонны вытянувшегося на лесном проселке партизанского обоза, готовые, в случае успеха группы прорыва, первыми ринуться в образовавшуюся брешь…
Группа прорыва – лучшие наши хлопцы, собрались вокруг штабной повозки. Прежде чем отдать приказ, Алексей Федорович долго вглядывался в каждого из этих хлопцев, многим из которых – все понимали это! – не суждено дожить до утра.
О чем думал командир? Каждый был ему дорог, как друг, как брат. С каждым было связано немало пережитого во вражеском тылу.
Может быть, в тот последний, прощальный час Алексей Федорович вспоминал все это? А может, просто хотел оттянуть на несколько минут отдачу боевого приказа, который непременно должен быть отдан. Приказ, что бросит дорогих и близких ему людей в смертельный бой.
– Есть решение подпольного обкома партии, – глухо, но твердо произнес наконец Федоров. – Мы подбирали каждого поименно. Но, если кто не согласен… Имейте в виду – только добровольно!
Нет, никто, конечно, не отказался. И через час, когда совсем стемнело, грянул бой. Нашей ударной группе удалось прорвать линию вражеских окопов и зацепиться за крайние дома в Новом Пути. Но силы были слишком неравны. Обоз еще не подошел к опушке, когда гитлеровцы оправились от неожиданности и обрушили на партизан шквал огня. В бой пошли танкетки и броневики. Кольцо окружения, прорванное с таким трудом, вновь сомкнулось. Партизанам, отрезанным от своих, пришлось пробиваться в другом направлении и лишь через долгих полгода вернулись они в родное соединение.
А нашей колонне не оставалось ничего другого, как вернуться назад, в стиснутый со всех сторон врагом лес. И тогда по рядам пробежал новый приказ: «Бросить повозки, перейти на вьюки. Раненых нести на руках!»
Весь следующий день под непрерывным артиллерийским и минометным обстрелом, с трудом отбиваясь от рвущихся в лес вражеских подразделений, мы готовили вьюки и носилки. В дело пошло все: одеяла, распоротые грузовые парашютные мешки, плащ-палатки, домотканые крестьянские рядна. Из рогулек и дощечек мастерили вьючные седла. Из жердей делали носилки. Наконец, когда стемнело, головная походная застава, ведомая Николаем Осиновым и Данилой Сусло, осторожно ступила в болотную топь. Следом двигался взвод прикрытия, а дальше – самое драгоценное – шестьдесят носилок, каждые из которых несли четверо. Шестьдесят носилок – двести сорок носильщиков…