Собственно, на это и рассчитывали командир соединения и подпольный обком партии, принимая решение оставить тяжелораненых. Конечно, оставшимся раненым товарищам и охране пришлось пережить суровую зиму. Но гитлеровцы, увлеченные погоней, их так и не обнаружили. И они благополучно дожили до того часа, когда их разыскали наши разведчики.
Пережила зиму и та часть группы прорыва, которая оторвалась от соединения, когда мы пытались выйти из кольца через поселок Новый Путь. И не только пережила, но и выросла в целый отряд без малого в триста пятьдесят человек. Отряд этот влился в наше соединение и стал седьмым батальоном, или отрядом имени Щорса номер один (в отличие от одиннадцатого батальона, который тоже носил это славное имя). Но все это случилось позже. А сейчас, подхлестываемые погоней, мы перешли железную дорогу Гомель – Брянск примерно в том месте, где был взорван знаменитый эшелон с бензином. Перешли с трудом: по линии шло интенсивное движение поездов. Пользуясь тем, что наши диверсионные группы в то время, когда соединение ушло в рейд к Десне, перестали бывать на этой дороге, гитлеровцы гнали эшелоны к фронту и днем и ночью…
Засыпая в то утро, мы слышали, как раскатывается по лесу гулкое эхо проходящих мимо поездов. Они шли к Волге, к Сталинграду, туда, где в жесточайшем сражении решалась судьба Родины.
Эх, вцепиться б зубами в стальную жилу, оборвать поток военных грузов, оставить гитлеровские войска без боеприпасов, без горючего, без подкреплений!
Но силы на исходе. Патронов по полтора десятка на винтовку. По полдиска на автомат. О пулеметах и говорить нечего – не хватит и на двадцать минут хорошего боя. Питание к рации село – «Северок» тянет лишь на прием, да и то еле-еле. Люди окончательно выбились из сил, обтрепались, изголодались. Завелись болезни – фурункулез, чесотка, тиф. У некоторых кровоточат десны – верный признак начинающейся цинги. Нет, нельзя задерживаться. Но и оставить «железку» без партизанского обслуживания – тоже нельзя!
Вечером этого же дня – 29 августа, к железной дороге выступила диверсионная группа под командованием уже известного нам Григория Балицкого. Подрывником в этой группе вместе с Сергеем Кошелем пошел и я.
Отправляя нас на диверсию, Федоров и подпольный обком пускали, так сказать, пробный шар. Да и не терпелось Алексею Федоровичу самому услышать взрыв на железной дороге.
И мы взорвали поезд, следовавший к фронту… Сам Федоров и комиссар соединения Владимир Николаевич Дружинин вышли встретить нашу группу, весело возвращавшуюся «домой» после удачной диверсии.
– Ну, товарищ Балицкий, – сказал Федоров, выслушав доклад командира группы, – оставляем тебя здесь для опыта. Если все будет удачно – в дальнейшем предпримем еще более крупные диверсии. Так что имей в виду – надеемся на тебя. Отбери людей, четыре пулемета – на каждый по две тысячи патронов. На автомат по четыре полных диска. Да-да, возьмем у других, а тебя обеспечим. Взрывчатку и мины тоже возьмешь, чтоб хватило не меньше чем на десяток эшелонов. И вот что еще: с тобой останется отряд Кравченко и Коробицина. У них тут всюду свои люди, да и район знают, как собственный карман.
Небольшой отряд под командованием Федора Кравченко и Алексея Коробицина мы повстречали в ту ночь, когда пересекли железную дорогу. Главной задачей, которую они получили в Москве перед высадкой во вражеский тыл, была разведка Гомельского железнодорожного узла. Однако питание к рации у них кончилось. А мешок с запасными батареями разбился при выброске; не раскрылся грузовой парашют. Разведывательные данные бесполезно оседали в полевой сумке командира. Потому-то Кравченко, пока не наладится связь с Центром, решил заняться диверсионной деятельностью.
Глухой ночью я распрощался с Гришей Мыльниковым – одним из лучших наших подрывников.
Накануне вечером Гриша как «главный сапер» ушел в разведку, к реке Ипуть, которая лежала на пути соединения. Грише предстояло отыскать брод… Это было нелегкой задачей. Все места, мало-мальски пригодные для переправы, не говоря уж о мостах, заняты врагом. На дорогах, пересекающих болотистую пойму реки, у бродов – засады.
В ту ночь я был дневальным и, ожидая Гришу, с которым к этому времени мы стали закадычными друзьями, пек картошку в горячей золе догоревшего костра. Мне хотелось хоть что-то сделать приятное другу, порадовать его. Вскоре после полуночи вернулся усталый, промокший до костей Гриша. Он с удовольствием съел с десяток печеных картофелин, которые я выкатил для него оструганной палочкой, присел на корточки, стараясь уловить тепло, струящееся от кострища.
– Ну как, нашли? – спросил я.
– Нашли, – отозвался Гриша. – Один лесник показал… Признаться, неважнецкий брод. Во-первых, идет наискосок. Во-вторых, течение быстрое, а справа и слева глубоко, с головкой окунешься.
– Ничего, – сказал я. – Хорошо, хоть такой есть! Как-нибудь перелезем!..
В это время из темноты вынырнула высокая фигура Цурканенко – адъютанта командира соединения.
– Мыльников, – коротко объявил он. – Давай в штаб… Да живо!..
Минут через двадцать Гриша вернулся.