А вслед со всех сторон гремело, ухало, рвалось… Вся линия ощетинилась огнем, будто враг обнаружил не двух человек, а по крайней мере целый полк. Разумеется, немцы наверняка уложили бы нас с Володей, пока мы что было духу, спотыкаясь и падая, бежали к лесу, пересекая вырубленную полосу, если б Шорин промедлил хоть мгновение и не приказал открыть огонь, отвлекая на себя внимание гитлеровцев. Трассы вражеских очередей, минуя нас, тянулись к лесу, туда, где мелькали вспышки партизанских автоматов, пулеметов и винтовок. Под их прикрытием мы благополучно добрались до первых деревьев, ничком повалились на землю, с трудом переводя дух. Но тут же опять вскочили на ноги: отдыхать нельзя, гитлеровцы вот-вот кинутся в погоню. Шорин собрал людей, и мы почти бегом двинулись к саням.
Возвращались в лагерь молча, переживая неудачу. Да, обидно… Столько готовились, ехали, шли по глубокому снегу, столько ждали, волокли к линии эту треклятую, тяжеленную мину. И все пошло прахом…
– А ты как думал? – прервал Володя мои невеселые размышления. – Явился, поставил заряд, дернул за веревочку и – пожалуйте, запишите эшелончик на боевой счет? Нет, милок! Чтоб здесь поезд взорвать, еще попотеть надо! И все-таки, – Володя что есть силы стукнул по колену кулаком, – все-таки мины и здесь ставить можно! И мы с тобой поставим! Вот увидишь!
Но Володиному пророчеству сбыться не довелось. Как только мы вернулись в лагерь, командир группы приказал немедленно выступать в обратный путь.
– Так требует обстановка! – коротко объяснил он.
Нелегок был обратный путь через открытое поле. Несколько раз в селах сталкивались мы с немцами и с полицией. Трещали короткие очереди во встречных боях, мы отходили, петляли, путая следы… К счастью, погода все время благоприятствовала нам. Кончилась метель, стих ветер – на землю пал густой туман. За его молочной завесой мы благополучно оторвались от преследователей и добрались до села Боровое, что лежало всего в трех километрах от Кавычич… Здесь, в Боровом, мы, почитай, дома.
Но ни близость лагеря, ни трофеи, добытые в попутных боях, ни туман – партизанский брат, ни метель – партизанская сестра, – ничто не радовало нас… «Как мы придем в лагерь, не выполнив задания? Как доложим о результатах нашего двухнедельного рейда? Что скажут товарищи-подрывники, которые ждут нас с «эшелонами»? Как посмотрим в глаза Грише Мыльникову, Васе Коробко?..» Эти грустные мысли обуревали нас.
Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло!..
Еще перед уходом к железной дороге Гомель – Брянск в лагерь нашего соединения пришла беда: кончилась соль.
Не было ее и в других партизанских отрядах, густо населявших Клетнянский лес в декабре сорок второго. Немногие счастливчики, которым удалось раздобыть хоть щепотку соли, завязывали ее в узелок и окунали затасканную по карманам тряпицу в свои котелки и в котелки ближайших друзей. В окрестных селах на соль можно было выменять что угодно – полушубок, сало, мед, корову.
Выискивались самые разнообразные заменители. Одни солили еду горьким калийным удобрением, от которого начинался нещадный понос. Другие подсыпали в пищу известь. Третьи приправляли ее хвойным отваром. Ничто не помогало. Несоленая пища оставалась трава травой или приобретала от заменителей такой вкус, что проглотить ее было невозможно, даже помирая с голоду.
Мало-помалу бессолевая диета стала сказываться на здоровье партизан. Люди стали вялыми. Появились болезни.
Соль требовалось раздобыть во что бы то ни стало.
Вскоре после нашего ухода командование соединения отрядило целый взвод во главе с Федором Быстровым, строго-настрого наказав ему – без соли не возвращаться. Вот с Быстровым-то мы и встретились в селе Боровом. Здесь же оказалась и небольшая группа из партизанской бригады майора Шемякина «Вперед» – нашей соседки по Клетнянскому лесу. Эта группа, которой командовал мой земляк, москвич Игорь Лобанов, тоже рыскала по округе в тщетной надежде наткнуться где-нибудь на соляные залежи…
В хате, где расположились Садиленко и мы с Клоковым, собрались командиры. С трудом пережевывая несоленую картошку с салом – блюдо это у нас называли «мечтой диабетика», мы толковали о том о сем, но главным образом о самом больном для нас – о соли.
Кто-то из шемякинцев, кажется Саша Гибов, сказал невзначай:
– Эх, до Гордеевки б добраться! Вот где соль-то есть! Связные говорили – вчера немец три тонны туда завез!
– Ты это точно знаешь? – привскочил на месте Федя Быстров.
Вопрос был излишним. Шемякинцы действовали в этих местах давно, имели в селах немало своих людей и обо всех происшествиях в округе были прекрасно осведомлены.
– Три тонны – точно, – подтвердил Гибов. – Меняют у теток: стакан соли – пять кило сала.
– Хлопцы, вдарим по Гордеевке! – загорелся Быстров. – С ходу! Внезапно!..
– А что? – поддержал Шорин. – Ночи сейчас длинные. В случае чего – уйдем… Ты как, Лобанов?
– Что ж, – неторопливо протянул Лобанов, передвигая свою белую «шемякинку» (у всех шемякинцев были одинаковые шапки) с затылка на брови. – Отчего не попробовать? Можно…