Наконец улица кончилась, перед нами распахнулась широкая заснеженная площадь. Мы пересекли ее наискосок, проскочили сквер, что был разбит посреди и добрались до домов на противоположной стороне. Это место и поныне сидит у меня в памяти, будто я видел его только вчера. Здесь начиналась еще одна улица. На ее углу – магазин. Рядом какое-то бревенчатое строение – не то баня, не то сарай. Далее вытянулось длинное здание – школа, которую гитлеровцы приспособили под казарму. Напротив нее – каменное здание комендатуры, опоясанное вспышками выстрелов. Вдоль улицы у казармы, комендатуры, магазина, сарая – редкие деревья. И все это залито желтым неживым светом луны.
Впереди слева раздавались частые очереди: это вели бой с комендатурой наши автоматчики. Мы добежали до казармы. Гибов с размаху швырнул в окно гранату. В здании полыхнул взрыв. Посыпались стекла. Мы сунулись было дальше, но едва выскочили из-за угла – перед нами загрохотали гранатные разрывы. По стене резанули автоматные очереди.
– Назад! – закричал Быстров. – Назад!
И верно – наступать дальше не имело никакого смысла. Ведь мы пришли в Гордеевку не за тем, чтобы штурмовать комендатуру, а чтоб взять соль. Но где ее искать?
– Давай к магазину! – крикнул Быстров.
Возле магазина уже возились партизаны. Прикладами и стволами винтовок, действуя ими, как ломиками, они пытались сорвать с пробоев полупудовый амбарный замок.
Володя Клоков и Лева Паникленко растолкали горе-взломщиков, привязали к замку четырехсотграммовую толовую шашку. Кто-то из них чиркнул спичкой. Зашипел бикфордов шнур.
– Ложись! – крикнул Клоков.
Рвануло. Мы подняли головы. Дверь сорвало с петель, и она завалилась внутрь магазина. Борис Мартынов присветил карманным фонариком. В закроме, отделенном от остального помещения дисками, чудным видением блеснула соль…
– Есть! – радостно закричали мы.
Быстров вынул ракетницу и дал зеленую ракету. Это был условный сигнал для партизан, охранявших обоз, который остался у выезда на центральную площадь. Сигнал означал – «подгоняй сани!»
А бой продолжался. Специально назначенная группа партизан, засевшая в развалинах кирпичного дома рядом с комендатурой, непрерывно обстреливала ее. С другой стороны вели огонь автоматчики. И те и другие должны были отвлекать внимание врага от магазина, вызывать на себя огонь защитников комендатуры. Немцы огрызались свирепо. Видно, они успели разобраться в обстановке и держали под обстрелом почти всю площадь. Лежавший около угла казармы Иван Головко привстал, наверное, желая перебежать к магазину, но тут же тяжело рухнул на землю.
– Убит, – определил Муравченко. – Кто пойдет?
По нашим неписаным партизанским законам даже мертвого товарища нельзя оставлять на поле боя. Головко надо подобрать во что бы то ни стало.
– Я пойду! – вызвался Лазарь Слободник.
Он выскочил из-за магазина, за которым мы стояли, и пригнувшись, побежал к десантнику. Ему предстояло одолеть самое большее полтора десятка метров. Но он не сделал и двух шагов… Раздалась короткая очередь. Слободник взмахнул руками и упал. Мы с Клоковым ползком перетащили его к магазину. Муравченко нагнулся к телу Слободника.
– Наповал! – проговорил он, выпрямляясь. – Точно бьет, гад! Кто пойдет? Давай ты!
Мне почему-то показалось обидным, что должен идти именно я, пока остальные будут сидеть в относительно безопасном месте за магазином.
– Меня гонишь? – огрызнулся я. – А сам!..
– Да что ты? Боишься? – удивился Муравченко.
– А сам-то ты пойдешь?
– Я?! Конечно, пойду!..
И такую непоколебимую уверенность услышал я в голосе Муравченко, такую силу, что застыдился собственной слабости и поспешно сказал:
– Да нет, это я так… Пойду! Конечно, пойду!
Мы разыскали в магазине веревку, Муравченко взял один ее конец, я другой. И пополз.
Гитлеровцы заметили меня, наверное, не сразу – помог маскхалат, хотя за время нашего неудачного похода он был изрядно замызган. Я был уже на середине расстояния между казармой и магазином, когда вражеские очереди подняли рядом фонтанчики снега. Меняя направление, я благополучно добрался до стены казармы и оказался в мертвой зоне. Пока я здесь – немецкие пулеметы не страшны.
Я подтянул Ивана к себе, перевернул его на спину. Он был мертв. Обвязал тело веревкой, крикнул Муравченко:
– Тащи!
Враг заметил движение, очередь разрывных пуль коротко треснула об угол. Еще одна. Прижимаясь к стене, я выждал, пока тело Ивана не скрылось за магазином. И двумя короткими перебежками добрался до своих. Следом прогремела еще одна длинная очередь. Но я уже был за магазином.
В магазине вовсю кипела работа. Соль насыпали в мешки, в плетеные корзинки и сундуки, оказавшиеся на полках, в глиняные горшки корчаги. К дверям то и дело подкатывали сани, грузились и мчали назад, через простреливаемую площадь. Ездовые ложились ничком, орали несусветное, и кони галопом, храпя, выносили их из-под пуль. Старики селяне, прежде чем погнать коней, мелко крестились.