Наконец соль погружена, закрома магазина опустели. Быстров подал сигнал отхода: две красные и одну белую ракеты. Мы благополучно добрались до окраины городка и встретились там с автоматчиками. Они тоже понесли урон – погиб автоматчик москвич Коля Тульшев…
Соль досталась нам дорогой ценой – трое убитых и один ранен. К счастью, легко.
На окраине же мы дождались, пока не вернулись засады, что перекрывали дороги. И, наконец, наш тяжело груженный обоз двинулся в обратный путь. Когда мы проехали километров с десять, позади появилось электрическое зарево автомобильных фар. К Гордеевке шло подкрепление.
К утру мы вернулись в Боровое и стали на дневку, чтобы отдохнуть и похоронить погибших товарищей.
Деревенские женщины, как и везде, близко принимавшие к сердцу солдатское горе, обмыли убитых, сделали венки из еловых лап. Старики и дети помогли выдолбить братскую могилу в промерзшей земле, сколотить немудрящие гробы.
Мы похоронили наших ребят на деревенском кладбище, замаскировав могилу, чтоб гитлеровцы не надругались над ней.
Прозвучал прощальный залп. Все обнажили головы.
А потом, щедро оделив солью участвовавших в операции жителей Борового, мы двинулись назад, к хмурому Клетнянскому лесу, в лагерь нашего соединения. Мы везли с собой соль. Много соли…
Для меня же операция в Гордеевке имела особенно важное значение еще и потому, что я подружился с моими земляками – шемякинцами из бригады «Вперед».
Кто был на войне – знает, как радостно встретить земляка. А ядро шемякинской бригады – комендантский взвод, которым командовал чекист Николай Михайлашев (впоследствии Герой Советского Союза) – почти нацело состоял из моих сверстников, москвичей-спортсменов, членов спортивного общества «Динамо».
Один из них, известный пловец Игорь Лобанов, до войны даже был соседом по квартире моей тетки, которая жила на Арбате. Боксер Юра Облезов жил на Палихе, а я рядом – на Новослободской улице. Еще один боксер, довоенный чемпион Москвы среди юношей Саша Гибов начинал свою спортивную карьеру во Дворце спорта на Ленинградском шоссе, где я тоже некоторое время занимался в секции бокса.
Но главное заключалось не в том, что кое-кого из шемякинцев я встречал еще до войны, а в том, что и Игорь Лобанов, и Юра Облезов, и Сашка Гибов, и лыжники Таня Александрова и Коля Харламов, которые на войне полюбили друг друга, стали мужем и женой, и теперь носят общую фамилию Харламовы, и гимнаст Борис Смирнов, и еще один Борис – Мартынов, и Вася Филиппов – все это были замечательные ребята, умелые, находчивые, выносливые, отчаянно смелые.
Естественно, после возвращения из Гордеевки я стал захаживать в гости к шемякинцам, да и они навещали меня. Лагеря нашего соединения и бригады «Вперед» располагались рядом, в каких-нибудь двух километрах один от другого.
Лагерь у шемякинцев отличался от других лагерей. В центре, у входов в землянки высились великолепные скульптуры львов, тигров, слонов, сделанные из снега и льда. Да и сами землянки – добротные, из толстых бревен, с дощатыми полами, обитыми мешковиной дверями. Словом, со всеми доступными на войне удобствами. Помню, как по приглашению моих новых друзей я отправился к шемякинцам в первый раз. Конечно, я, как и любой партизан, дорожил честью своего соединения и, как говорится, старался поддержать марку. Поэтому я не захотел идти пешком, а выпросил у нашего политрука Ивана Елисеевича Цимбалиста его каурого мерина, отличавшегося на редкость тихим нравом. Кавалеристом я был неважным, верхом мне до этого ездить ни разу не приходилось. Сесть в седло я мог лишь с посторонней помощью или, в крайнем случае, с какой-нибудь подставки. Это меня, однако, не смущало: главное доехать. А уж обратно как-нибудь взберусь в седло. Подбоченясь, тронулся я в путь, не подозревая, какой конфуз поджидает меня. Я был уже недалеко от шемякинского расположения, когда низко навысшая ветка задела за шапку и сбросила ее наземь.
Поднять шапку с седла, я, конечно, не мог. Пришлось слезть с коня. Теперь предстояло как-нибудь взгромоздиться обратно. Я отыскал пень повыше, подвел к нему мерина и влез на пень. Но проклятая животина тотчас же повернулась так, что сесть в седло не было никакой возможности. Сколько я ни слезал с пня, сколько ни ставил мерина в нужное положение – как только я вставал на пень, вся история повторялась сызнова. Наконец, я плюнул и двинулся к шемякинцам пешком, ведя в поводу коня, который про себя наверняка ехидно надо мной посмеивался…
Итак, мы возвратились в Клетнянский лес, в наш лагерь, что раскинулся у сожженной гитлеровцами деревни Мамаевки, на крутых берегах светлого лесного ручейка. Возвратились с триумфом, хоть и не пустили под откос ни единого вражеского эшелона – соль перекрыла неудачу на «железке». К тому же пополнение привели – боевых хлопцев из Кавычич во главе с капитаном Шевченко, зарекомендовавших себя в походе с самой лучшей стороны. Всю группу Шевченко командир соединения приказал зачислить к Николенко, в отряд имени Кирова.