В январе сорок третьего командование гитлеровского вермахта решило очистить свои армейские тылы от партизан. В Клетнянские леса были переброшены значительные силы. Кроме карательных отрядов, фельджандармерии, полиции, всевозможных зондеркоманд, стянутых со всей округи, против клетнянских партизан двинулись войсковые соединения с тяжелой артиллерией, танками, самолетами.
Эта крупнейшая противопартизанская операция по созвучию с названием Клетнянского леса получила в гитлеровских штабах кодовое наименование «Клетте», что в переводе с немецкого означает «Репейник».
Некоторое время наше соединение и соседние отряды и бригады бились на опушках леса. Но силы были слишком неравны. И вот уже оставлены все подлесные села. И все глубже и глубже в лесную чащу отходят отряды. Наконец стало ясно – надо немедленно прорываться и уходить.
25 января 1943 года партизанская колонна, растянувшаяся без малого на десяток километров, двинулась к опушке. Во главе шли черниговцы – первый батальон, за ними штаб, партизанский госпиталь, наш диверсионный взвод, хозчасть, ворошиловцы (Злынковский отряд). За ними – местные клетнянские партизанские бригады. Кировский отряд, заняв оборону по обе стороны, прикрывал колонну с флангов. Наконец, в арьергарде тоже двигались два отряда нашего соединения – имени Щорса, который вел Тарасенко, и отряд имени Калинина.
Общее руководство прорывом принял Николай Никитич Попудренко, замещавший командира соединения, которого незадолго до начала блокады вызвали в Москву.
Легко сказать – прорываться. Через плотные порядки врага, казалось, не просунет носа и комар – не то что целая партизанская колонна с обозом. Но разведка все-таки нашла слабину в кольце.
Конечно, это было не бог весть какое удобное место для прорыва. Предстояло пройти три километра чистым полем. Пересечь шлях, по которому то и дело проходили усиленные патрули врага. Перебраться через Ипуть, с противоположного высокого берега которой, успей его занять враг, вся колонна окажется под губительным огнем… И лишь на противоположном берегу Ипути – спасительный лес.
На опушке наша колонна остановилась. От саней к саням пробежал приказ: не ходить, не говорить, не кашлять, не курить. Это означало, что к Ипути пошла разведка. Лена, – она шла вместе с нашим взводом, – присела на сани со взрывчаткой и минами, рядом со мной. Ночь, как назло, выдалась морозной и светлой. С безоблачного неба на нас взирали звезды, удивляясь делам людей. Впереди расстилалось заснеженное поле. То поле было девственно чистым, как свежевыстиранная простыня. И, казалось, ничего не стоит пересечь его. Но каждый из нас знал: слева, справа, спереди – в Николаевке, Каталине, Каменске, Соловьяновке, Лукавице – стоят вражеские части, готовые в любую минуту кинуться нам наперерез…
Все застыли в напряженном ожидании. Стояла мертвая тишина. Даже легкое поскрипывание снега, когда кто-то переминался с ноги на ногу, чтоб хоть чуть согреть окоченевшие ступни, вызывало гневное «тс-с-с!»
– Не замерзла, Лена? – чуть шевеля губами, спросил я.
– Молчи! – донеслось в ответ.
Наконец впереди послышался шорох: вернулась разведка. Голова колонны пришла в движение, – впереди заскрипел, заскрежетал снег под полозьями и под сапогами. А мы все еще стояли, дожидаясь, когда тронутся сани впереди.
Из штаба примчал конный связной.
– Комвзвода! – тихо окликнул он. – Начштаба приказал послать подрывников в хвост колонны, в отряд Тарасенко. След заминировать требуется… Кто пойдет?
– Да вот он и пойдет! – не раздумывая, кивнул на меня Садиленко.
– Один? – усомнился связной.
– Ничего, справится!.. Собирайся!
Опыт, который к этому времени мы уже накопили, непреложно учил: минировать надо обязательно вдвоем. Потому-то и расчет минеров всегда составляется из первого и второго номеров. А тогда мне было горько и обидно еще и потому, что надо расставаться с товарищами, с Леной…
Но делать нечего. Приказ есть приказ. Обсуждать не приходится. Да и Лена может подумать, что я струсил.
Я вытряхнул в сани содержимое вещевого мешка, вынул из-под брезента пару мин, проверил, есть ли в карманах взрыватели и капсюли. Лена помогла мне затянуть «сидор».
Я молча пожал ей руку и побежал в хвост.
Голова колонны, наверное, уже была где-то за Ипутью, середина ее и, следовательно, наш подрывной взвод тоже, пожалуй, миновала шлях, а арьергард еще не двинулся с опушки.
Командир замыкающего отряда Федор Федотыч Тарасенко сидел на низком пеньке, нетерпеливо поигрывая ремнем автомата. Конь его понуро стоял рядом.
Выслушав меня, Тарасенко сказал:
– Грузи свой мешок на сани до Гузненка… Он там в одиночестве.
Но, к моему удивлению, у Гузненка – старого партизана, еще в гражданскую бродившего в этих местах, оказался пассажир – хлопчик лет четырнадцати.
– Это что у тебя тут? – сразу же спросил паренек, ощупывая мой вещмешок. – Мины? Да?
– Много будешь знать – скоро состаришься!.. – огрызнулся я.
– Я все равно знаю.
– Звать-то тебя как?
– Володей. Казначеев фамилия… А вы, дядя, подрывник?