Я не ответил. Отряд наконец двинулся. Гузненок поднял огромный воротник своего вахтерского тулупа, хлестнул коней.
И вдруг впереди выросло черно-багровое дерево взрыва, часто, резко загремели пулеметные очереди. Захлебываясь зачастили автоматы. Взмыли в небо ракеты, пригасили звезды. Стало светло как днем.
Поле впереди вмиг преобразилось, усеялось точками бегущих, ползущих, недвижимо застывших на снегу людей. Бились в упряжках, дико ржали раненые кони. Сшибались и опрокидывались сани. Отряд имени Кирова некоторое время сдерживал бешеный натиск врага. Благодаря стойкости кировцев основной части соединения и многим местным отрядам удалось вырваться из кольца.
Но силы были слишком неравны. Огрызаясь огнем от наседавших карателей, кировцы начали отходить. Выход захлопнулся…
Я понял, что мертвого этого поля мне не пересечь, что наше соединение, товарищи мои, Лена – все, чем я дорожил более всего, – безнадежно отрезано. Может быть, навсегда. Эх, была не была! Соскочил с саней, которые Гузненок торопливо поворачивал, чтобы ехать назад, и ринулся было напролом, вслед уходящим за Ипуть товарищам.
В этот момент чья-то тяжелая рука схватила меня за плечо. Рванула так, что я едва не упал. Передо мной в белом халате стоял начальник разведки отряда Тарасенко Геннадий Мусиенко. Стоял и в упор сверлил меня глубоко запрятанными под лоб глазами. На крутых скулах перекатывались желваки.
– Ты куда, дура? – сквозь сжатые зубы сказал он. – Убьют! А ну, назад!..
С этого часа и, без малого, на долгих полтора месяца – целая вечность на войне! – я оказался в Новозыбковском отряде имени Щорса, который в соединении именовался еще одиннадцатым батальоном.
Новозыбковцы пришли в наше соединение примерно в одно время со Злынковским отрядом, с которым они были соседями, – в начале сорок второго. Командовал ими Михаил Алексеевич Левченко – человек уже немолодой, замкнутый и хмурый, но смелый и хладнокровный в бою.
Комиссаром был Аким Захарович Михайлов, который и поныне остается для меня образцом настоящего комиссара.
От его высокой фигуры, перехлестнутой на груди узкими потрескавшимися от времени ремнями, которые, как рассказывали, Аким Захарович носил еще в гражданскую, всегда – на марше, на привале у костра, в жестоком бою – словом, всегда веяло необыкновенным спокойствием, передававшимся всем, кто находился рядом.
Комиссар Новозыбковского редко пускался в пространные беседы, разговаривал лаконично, не терпел многословия в речах других. Но успевал подмечать все, не оставляя без внимания ни труса, ни героя, ни того, кому привалила радость, ни того, кто попал в беду. Он умел вникнуть в мельчайшие подробности каждого события и происшествия. Соврать Михайлову было просто невозможно. Он слушал молча, не перебивая, и смотрел при этом так, что взгляд его, казалось, читал в твоих мыслях, как в книжке. А в споре, ежели уж в чем-то убежден, не отступал от своего ни на шаг.
Позже, когда Алексей Федорович Федоров, разделив соединение на две части, оставит одну из них на Черниговщине, а другую поведет на Запад, к Ковелю, Аким Захарович станет членом подпольного Волынского обкома партии, а потом и комиссаром одного из самых сильных и боевых из наших отрядов – первого батальона.
А тогда, в начале сорок второго, Федоров подумывал, как бы укрепить Новозыбковский отряд. Случай представился летом сорок второго, когда наше соединение пришло под Новгород-Северский.
С левого берега Десны, из Брянских лесов, где в то время стояли отряды Ковпака и Сабурова, к нам на связь пришла группа партизан во главе с Федором Тарасенко.
Командиру соединения Тарасенко понравился. Переправиться через Десну даже такой, сравнительно небольшой группе было нелегко: по всей реке гитлеровцы держали оборону. А Тарасенко переправился – как иглу сквозь ткань провел своих разведчиков через боевые порядки немецких и венгерских войск…
Сам Тарасенко хоть и молод, но уже немало побродил по вражеским тылам – еще в сорок первом его группа была переброшена через линию фронта. Открытое, чуть тронутое оспой лицо Тарасенко с широко расставленными смелыми глазами располагало к себе. Крутые плечи, туго обтянутые кожанкой, широкие ладони с крепкими пальцами, говорили о большой физической силе. Да и в группе у Тарасенко бойцы один к одному – хоть куда хлопцы!
И, поскольку за Десну разведчикам возвратиться не удалось, и они остались в нашем соединении, Федоров решил объединить их с новозыбковцами, назначив комиссаром Михайлова, а командиром Тарасенко.
Время подтвердило, что решение это оказалось удачным.
Таков был отряд, вместе с которым я вернулся в обложенный блокадой Клетнянский лес. Впрочем, остались мы не одни. Из блокады не успели вырваться и местные бригады и отряды Шемякина, Шестакова, Панасенкова, Ермина, отряд имени Калинина, входивший в наше партизанское соединение, и еще несколько отрядов и групп помельче.
Мы разошлись по своим опустевшим лагерям, разожгли печки и, не раздеваясь и не снимая ремней, улеглись спать.