– Выходи! – раздалась команда. Мы выбежали на улицу. Рассветало. Меж деревьев, там, где находились землянки штаба соединения, вставали столбы разрывов.
Видимо, вражеские разведчики засекли наш лагерь и точно знали его расположение. Только одно они не приняли во внимание: в штабных землянках и в соседних с ними со вчерашнего дня никто не жил и снаряды даром месили землю, поднимая в воздух деревья и снежную пыль. День мы провели в движении, непрерывно маневрируя по лесу. То там, то тут на опушках и просеках завязывались короткие бои с подразделениями гитлеровских лыжников. После того, как накануне из кольца вырвалась большая часть нашего соединения – враг усиленно вел разведку, торопился начать генеральное прочесывание леса, опасаясь как бы и остальные партизаны не выскользнули между пальцев.
Глухой ночью мы вновь приготовились к прорыву. Теперь сводная партизанская колонна стала покороче – кроме двух отрядов нашего соединения в нее входили отряды Шемякина и Шестакова и еще несколько мелких групп.
Не знаю, по каким причинам, на сей раз мы выступили поздно: когда вышли на опушку леса, что врезался в этом месте в поле длинным и узким языком, начало уже светать. Впереди горбились крыши села (кажется, Лукавицы), справа темнели высокие деревья сельского кладбища. Не успела голова нашей колонны добраться до кладбища, – оттуда грянули выстрелы, захлопали мины. Тотчас же загремела стрельба в хвосте колонны. Мы оказались в огненном мешке. Страшный удар потряс землю: сдетонировали ящики с толом в чьих-то санях. Бешено забились искалеченные кони…
Те, кто шли впереди, заняли круговую оборону. Но в партизанской колонне не было единого командования. Каждый командир отряда или группы принял самостоятельное решение. В колонне возникло замешательство, все кинулись кто куда, бросив на произвол судьбы обоз.
Я все-таки успел выхватить из чьих-то саней графин, полный меда – не пропадать же добру! Тем более что последние два дня мы ничего не ели, не считая каменной крепости сухарей. Увы, медком побаловаться не довелось – не успел я ступить и двух шагов, как вражья пуля угодила в графин, и он разлетелся вдребезги в моих руках…
Вместе с толпой партизан я добежал до узкой полоски леса, рассчитывая под ее прикрытием добраться до основного массива. И – замер: по ту сторону, в поле, медленно двигалась цепь гитлеровцев.
«Теперь все! – мелькнуло в голове. – Амба!» – Ложись! – негромко, но властно скомандовал Тарасенко, оказавшийся тут же. – Да тихо у меня!
С полчаса пролежали мы в страшном напряжении, сжимая в руках взведенные автоматы. Заметь нас немцы – осталось бы одно: биться до последнего…
Я и до сих пор не могу найти объяснения, почему вражеская цепь неожиданно повернула и двинулась прочь, и почему те гитлеровцы, которые сидели в засаде на кладбище, не бросились нас преследовать?
Что бы там ни было, мы благополучно переждали, пока миновала непосредственная опасность. Когда цепь скрылась, Тарасенко поднял людей, и мы двинулись назад, в глубь леса. Забравшись поглубже в чащу, перевели дух. Сделали перекличку. Почти все новозыбковцы были в сборе. Кроме того, вместе с нами оказался взвод Михайлашева, и, следовательно, мои друзья-шемякинцы, да еще часть партизан из отряда имени Калинина. Словом, по партизанским меркам, довольно внушительная сила.
Однако о том, чтобы покинуть лес днем, не могло быть и речи – враг только и доживался, чтоб мы выбрались в поле, где нас можно перестрелять как котят. Надо было во что бы то ни стало пересидеть до ночи…
И снова весь бесконечно долгий день мы кружили и петляли по лесу, лишь изредка останавливаясь на короткие привалы. Теперь лес во всех направлениях прочесывали вражеские цепи. Чаща была наполнена глухим, неясным шумом, выдававшим присутствие многих людей. То там, то тут постукивали железные дятлы – автоматы и пулеметы. На просеках, на лесных проселках, что с трудом угадывались под сугробами, наши головные дозоры то и дело натыкались на гитлеровцев. Вспыхивали перестрелки. Рвались гранаты. Мы отходили, огрызаясь короткими очередями, чтобы через полчаса вновь столкнуться с врагом. Иногда гитлеровцы пытались преследовать нас, но скоро отставали: в заснеженном лесу идти неимоверно трудно, а гнаться по нашему же следу враг, видимо, не решался, опасаясь мин.
К концу дня наши силы были на исходе. Шемякинцам и мне было, пожалуй, полегче – у нас лыжи. Остальные же едва переставляли ноги по пробитой нами лыжне.
Мы сгрызли последние сухари, но только растравили ими мучивший нас голод. Ведь почти неделю мы не ели ничего иного, не говоря уж о горячей пище. Губы и языки, обожженные снегом, которым приходилось утолять жажду, воспалились, потрескались и нестерпимо горели. У многих были обморожены руки, ноги, лица… О том, чтоб развести костер, обогреться, хлебнуть кипяточку, не приходилось и думать.
Однако Тарасенко передышки не давал. Он понимал, что наше единственное спасение в непрерывном движении и что остаться еще на одну ночь в обложенном блокадой лесу означает верную гибель…