Но мне, как ни устал, не спалось. Вновь и вновь перебирал я только что минувшие события, вспоминал товарищей-подрывников, Лену. Где-то они сейчас?.. Все ли целы? Всем ли удалось проскочить сквозь огонь? Небось и они обо мне вспоминают, а может, думают, что я погиб!.. Эх, друзья мои, друзья-подрывники! Конечно, и Новозыбковский отряд мне не чужой, да только таких друзей здесь пока нет…
Я лежал рядом с Гузненком и с Володей Казначеевым. Гузненок безмятежно похрапывал, а Володька, как и я, не спал, ворочался, вздыхал тяжело.
– Ты давно в отряде-то? – спросил я покровительственным шепотом.
– Недели три уж, как пришел, – доверчиво отозвался Володька. – Кабы не Геннадий Андреевич, вовсе бы пропал! И я, и сестренка. А младший братишка…
Голос паренька осекся, и мне показалось, что он шмыгнул носом.
– Ты что? – удивился я.
Но Володя уже взял себя в руки. И быть может, затем, чтоб облегчить душу, рассказал, как попал в отряд.
Отца у Володи не было: до войны еще умер. Вместе с матерью – Еленой Кондратьевной Легусовой, старшей сестрой Аней и младшим восьмилетним братом Толей жил он в селе Соловьяновке. С первых же дней мать, да и вся семья стали помогать местным партизанам – Клетнянскому отряду, поддерживали с ним связь, выполняли разные задания. Однажды Елена Кондратьевна послала Володьку проводить в отряд советского офицера, бежавшего из плена. Пока Володя ходил, в Соловьяновку нагрянули каратели. Если б он, не зная об их появлении в селе, вернулся из лесу – его ждала верная смерть. И мать решила предупредить сына, встретить его, уберечь.
Накинув платок, Елена Кондратьевна выбежала на улицу, двинулась по дороге, ведущей к опушке… И тут путь ей преградил фашистский солдат. Он выскочил откуда-то из-за крайней хаты, ударил ее прикладом в грудь и торжествующе закричал:
– А-а! Партизан! Ты есть партизан!..
– Да не партизан я, – пробовала отговориться Елена Кондратьевна. – Корова у меня ушла… Искать бегу!
Но гитлеровец ничего не желал слушать. Операция карателей не дала никаких результатов, если не считать нескольких арестованных женщин и детей, почему-либо не понравившихся оккупантам, а потому объявленных партизанами. Елену же Кондратьевну можно было хоть в чем-то подозревать: как-никак шла к лесу.
Мать Володи, вместе с другими арестованными, погрузили в крытый грузовик, отвезли в райцентр Клетню и на другой день расстреляли в районном парке в центре местечка…
Володя, Аня и Толя остались одни.
Вскоре в эти места пришло наше соединение, и разведчики стали наведываться к Казначеевым. Чаще других – Геннадий Мусиенко со своими разведчиками. Потом началась блокада…
Тревожной январской ночью Мусиенко приехал в Соловьяновку. Бои с гитлеровцами шли уже несколько дней, и в эту ночь партизаны собирались оставить село.
Мусиенко остановил коня у избы Казначеевых, спрыгнул с саней, постучал.
– А ну, давай, живо собирайся! – не здороваясь, сказал он появившемуся в дверях Володе. – Надо уходить. Утром здесь будут немцы. Тогда и Анке и тебе крышка.
– А Тольку на кого бросить?
– А Тольку… – тут Мусиенко запнулся. – А Тольку, брат, придется оставить… Не сдюжить ему в походе… Я уж и тебя-то беру на свой риск и страх. Ну, ладно, торопись. Буди Анку!
Володя разбудил сестру. Вместе они собрали нехитрую снедь – кусок черствого хлеба и несколько вареных картофелин, положили на стол, чтобы Толька сразу увидел и поел, когда проснется. И на цыпочках вышли на улицу. Но не успели сесть в сани, сзади раздался крик – на порог выскочил Толька. Кутаясь в драную телогрейку, в рваных опорках на босу ногу, он бросился к саням и, размазывая кулаком слезы, закричал:
– Дяденька-а! И я поеду!.. Куда ж я один!.. На кого же вы меня бросаете… Дяденька-а! Володька, братик!..
– Толенька, Толя, да как же мы тебя возьмем, – успокаивала брата Аня, соскочив с саней. – Да ты ж пропадешь в лесу… А тут все-таки среди людей, как-нибудь перебьешься!.. А если мы с Володей останемся – все погибнем. Забьет нас немец до смерти!..
Но Толька ничего не хотел слушать, продолжал реветь. Цепляясь окоченевшими ручонками за сани:
– Не останусь!.. Не кидайте меня, дяденька! Я все, все буду делать, что только скажете! Я сильный! Не бросайте меня-а!..
Не в силах смотреть на эту сцену, Мусиенко отвернулся. Если б он мог, ни за что не оставил бы мальчишку. Но соединению предстоял прорыв, тяжелый марш по снежной целине, бои и голод. И брать Тольку с собой, означало заранее обречь его на верную гибель.
Неизвестно, чем бы кончилось все это, если б из соседней хаты не вышла пожилая женщина. Она схватила Тольку на руки, прижала к себе.
– Езжайте! – крикнула она Мусиенко. – Со мной Толька останется!.. У меня пятеро – пусть шестым будет. Как-нибудь перебедуем лихолетье!
…Эта женщина – бывший председатель сельсовета, коммунистка, сдержала слово: Толька остался жив… Но Володя узнал об этом много позже, когда окончилась война. В ту ночь я слушал Володю и чувствовал, как к моему горлу подкатывает комок.
Не успел Володя кончить тяжкую повесть, землянка содрогнулась. По лагерю открыла огонь гитлеровская артиллерия. Все вскочили.