И мы шли… Комиссар Михайлов, который сумел вывести из боя своего коня – удивительной выносливости кобылу, то и дело проскакивал вдоль нашего растянувшегося строя, подтягивал отстающих. А тем, кто падал и не мог более встать, отдавал коня, чтоб они хоть немного отдохнули.
К вечеру мы снова вышли на лесную опушку. К нашему счастью, в поле разыгралась метель. В белой мгле не видать ни зги. Это было спасеньем… Мы благополучно пересекли поле, миновали шлях, перебрались по льду через Ипуть и оказались в лесу на ее противоположном берегу.
Усталые до предела люди, не дожидаясь команды, повалились в снег. Но Тарасенко отпустил на отдых всего несколько минут. И поступил мудро. Правда, мы выскочили из кольца блокады. Но зато оказались в самой гуще вражеского расположения. Первый же хуторок, который прощупала наша разведка, оказался занятым гитлеровской ротой. В недалеком селе Осиновка расположилась вражеская часть. В Дегтярях, к которым мы подошли к рассвету, – тоже был враг. Приходилось идти и идти, напрягая последние силы…
Наш строй растянулся, люди падали, лежали некоторое время, поднимались на дрожащих ногах и, шатаясь, снова пускались в путь. Если б в этот момент нас обнаружил враг – нам была бы крышка.
На всякий случай Тарасенко приказал мне поставить на нашем следе две мины, которые я до сих пор таскал в заплечном мешке. Вытаскивая их, я нащупал на дне мешка крохотный кусочек сухаря, густо облепленный крошками тола, от которого сухарь сделался горьким, как хина. Но что голодному горечь? Сжевал я и этот сухарь! Потом поставил мины, основательно замаскировал их снегом и кинулся догонять своих…
Наконец, незадолго до вечера, мы добрались до затерянного в лесной чаще крохотного хуторка Гнилуша. Здесь нам повезло – хуторок был свободен от врага. Наверное, потому, что стоял на отлете от других сел, в стороне от дорог. Что бы там ни было, Гнилуша показалась нам сущим раем. Наконец-то мы вышли в спасительное тепло жарко натопленных изб, прижали намерзшиеся спины к боковинам печей. Хозяйки накормили нас горячей картошкой – другой пищи в хуторке давно уж не видели. Каждому досталось всего по две-три картофелины. Но и этому мы бесконечно обрадовались. Постепенно подтягивались отставшие. Хаты наполнялись народом. Люди словно бы оттаяли в тепле, повеселели. Как будто не было блокады, не было бесконечного похода, голода, ужаса…
Тарасенко выставил караулы, приказал менять их через каждые полчаса, а остальным велел спать…
Закрывая глаза, я слышал, как в нашу избу вошел комиссар и спросил, не видел ли кто Володю Казначеева.
– Кажись, в соседней хате, – беспечно отозвался чей-то голос. И я провалился в сон…
Но Володи не было в соседней хате. И если б не комиссар Михайлов, который хватился его, – он бы, скорей всего, погиб… Много позже, после войны, морской инженер, мой друг, Владимир Петрович Казначеев расскажет мне, как спасся в тот страшный час.
Володя начал отставать вскоре после того, как мы перебрались через Ипуть и я поставил мины. Отставал постепенно – на шаг, на два, на десять… Наконец остался один. От усталости и голода у него начались галлюцинации. Ему казалось: кто-то огромный навалился на плечи и давит, давит к земле. Или это земля притягивала его?..
Наконец коленки подогнулись. Соскользнула с плеча винтовка, воткнулась прикладом в снег. Хотел на нее опереться, чтоб встать, – ослабевшие пальцы лишь скользнули по цевью. Володя тяжело сел. Потом лег. Снег казался мягче пуховой перины. Холода он почти не чувствовал. Даже голод исчез.
Где-то поблизости пересвистывались немецкие лыжники. Глухо постукивали автоматные очереди. Потом по ушам мягко ударил взрыв. Чей-то пронзительный крик заставил Володю вздрогнуть. Не сразу сообразил, что это, может быть, взорвалась наша мина.
Мысли текли медленно, тягуче, будто коченели вместе с телом, которое сделалось непослушным, словно бы чужим. Володе казалось, что не он, а кто-то другой лежит в снегу, под высокими голыми деревьями. А сам он словно бы смотрит на себя со стороны. В гаснущем сознании всплыло вдруг лицо матери Елены Кондратьевны. Потом лицо Тольки, братишки. Оба улыбающиеся, веселые. Где-то в глубине души шевельнулась горечь оттого, что мало пожил, что умирает вот так, не отплатив врагу…
Все остальное: холод, голод, выстрелы, взрывы, пересвист немецких лыжников – все, все стало безразличным, потусторонним, неживым.
Потом перед Володей возникло лицо комиссара. Мальчишка даже не шевельнулся – решил, что просто продолжается предсмертный бред. Комиссар возник бесшумно, из вьюжного марева, из прутяной сетки леса. Он ехал в седле, и снег не скрипел под копытами коня. Мальчишка не верил глазам. Но это был комиссар. Он подъехал к Володе, поднял за шиворот, усадил в седло. Убаюканный мерным покачиванием коня, согретый его живым теплом, мальчишка задремал, как провалился. А очнулся в Гнилуше, на печи, заботливо укрытый комиссарской шинелью…