– Раз такое дело – прощевайте! – весело подхватил дед, явно обрадованный возможностью вернуться. – В Антоновке не забудьте заглянуть к старшему полицаю и к мельнику: кони у них добрые, подкованы на все четыре… Прощевайте!
Расставшись с дедом, мы двинулись в Антоновку. Нам действительно требовалось прежде всего раздобыть крепкие сани и добрых коней. От этого зависел успех разведки.
На околице села мы разделились: мне и Кашину Геннадий приказал реквизировать коней у мельника. А сам, вместе с Валеевым, отправился к старшему полицаю.
Ночь была светлая, звездная. Луна неторопливо плыла над селом. Дом мельника, окруженный забором, мы нашли без труда по приметам, названным перед расставанием с дедом. По всему видно – мельник при «новом порядке» живет неплохо: во дворе крепкий свежесрубленный сарай, за стеной шумно дышит и хрупает жвачкой скотина. Рядом – такое же крепкое гумно, с пристроенным навесом, под самую крышу забитым сеном, и большая поленница дров. Штабель бревен, аккуратно сложенных посреди двора, указывал, что мельник еще не закончил строительство.
Мы с Иваном взошли на крыльцо, дернули дверь – заперто. Я постучал в окошко. Зашлепали шаги. В стекле появилось чье-то лицо.
– Кто там? – глухо донесся заспанный мужской голос.
– Открывай! – сказал я. – Своих не узнаешь?
– Степа? Ты, что ль?
– Ну да, я… А кто ж еще?..
Загремела щеколда, дверь распахнулась, мы вошли в темные сени.
– А я, Степушка, думал, что ты под Добрушем сталинских бандитов гоняешь! – зачастил между тем невидимый в полном мраке мельник, обдавая нас густым водочным перегаром. – Казали, убили тебя…
– А я живой, как видишь! – отозвался я, переступая порог двери, ведущей из сеней в горницу.
– Ну да, живой!.. Радость-то какая! – заторопился мельник, что-то нашаривая во мраке.
– А ты откуда знаешь, что мы были под Добрушем? – спросил Кашин.
– А господин бургомистр сказывали. Как пришла тая банда с-под Клетни, как в Будищах и Хизах бой был – все, как есть. Надысь даже в гости изволили пожаловать. На свежатинку. Я ж кабанчика заколол… И вас угощу свежей колбаской, господа полицейские!
Мельник отыскал, наконец, спички, зажег керосиновую лампу – неслыханная роскошь во вражеском тылу. Тусклый свет, разлившийся сквозь дочерна закопченное стекло, выхватил из темноты стол, заваленный остатками недавнего пиршества – обглоданными мослами, огрызками огурцов, хлебными корками, наполовину опорожненную бутыль, миски с холодцом и квашеной капустой, сковороду с недоеденной яичницей.
Теперь мы смогли разглядеть и мельника – здоровенного бородатого дядьку лет сорока, с длинными, чуть не до колен руками и огромный портрет Гитлера, прикнопленный к бревенчатой стене. «Фюрер» был изображен на коричневом фоне во весь рост. Безумные глаза устремлены в пространство. Голова спесиво вздернута.
С печи, из-за занавески, слышалось сонное посапывание.
– Жинка! – окликнул мельник. – А ну, вставай! Попотчуй, чем бог послал!
– Поди ты к… – донесся в ответ хриплый женский голос.
– Вот, всегда так, – мельник обескураженно почесал в потылице. – Даром, что баба, зальет зенки – не добудишься. Чистое наказание!
– Сам ты, пьяная морда, чистое наказанье! – занавеска на печи сердито заколебалась. – Всего кабана, почитай, сожрал со своими дружками. И все идут да идут!..
– Ладно, – мельник достал с припечка объемистый кисет. – Закуривайте… Мы и сами обойдемся!
Пока мы с Кашиным неторопливо скручивали цигарки, хозяин дома, почесываясь, то и дело подтягивая сползающие подштанники, смахнул со стола объедки, протер стаканы грязным полотенцем, достал круг колбасы. Пьяная словоохотливость разбирала мельника. Скоро мы выяснили, что соединение (мы уже не сомневались, что речь шла именно о нем!) здорово потрепало вражескую часть, кинувшуюся вдогонку, не только в Хизах и Будищах, но и в Кибирщине и еще в нескольких селах, в которых Попудренко останавливался на дневку.
Из невнятных вопросов – мельник задавал их не столько ради того, чтоб услышать ответ, сколько затем, чтобы блеснуть осведомленностью и подчеркнуть близость к начальству, мы поняли, что под Добрушем Попудренко вел тяжелый бой с гитлеровцами, которые пытались прижать соединение к железной дороге Гомель–Брянск и проскочил-таки на ту сторону линии.
Словом, мельник оказался сущим кладезем нужных нам сведений. И мысленно мы не раз поблагодарили деда за его добрый совет.
Прикуривая, я потянулся цигаркой к лампе. При этом капюшон маскхалата сполз, обнаружив ушанку с красной партизанской ленточкой.
Мельник, который как раз в тот момент разливал самогонку, уронил бутыль и плюхнулся на табурет.
– В-в-вы-ы!.. – нечленораздельно пролепетал он трясущимися губами.
– Ну, что, гад? Признал «Степу»? – усмехнулся Кашин. – Эх, и здорово ты обмишулился, дядя! Видели б твои хозяева – показали бы тебе свежатинку!
– Простите, господа-товарищи! – мельник сполз с табуретки и встал на колени. Занавеска на печи отдернулась, на пол соскочила жена мельника.
– Не убивайте его, подлеца! – взмолилась женщина, прижимая руки к груди. – Я б этого прохвоста сама порешила, да детей жалко… Трое у нас!