– Ладно уж, – сказал я. – Надо бы, конечно, покарать тебя, холуй немецкий. Но придут наши – разберутся. А сейчас запрягай коней!
Минут через двадцать мы с Кашиным на паре отличных вороных, запряженных в добротные сани, примчали на околицу села, где нас уже дожидались Геннадий Мусиенко и Вася Валеев. Они тоже добыли сани и лошадей.
Геннадий начал было выговаривать нам – долго, мол, возились, но, узнав, в чем дело, похвалил:
– Молодцы! Надо бы, конечно, этого подлеца еще порасспросить. Да жаль – некогда. Посмотрел на часы: восемь.
– Поехали!
Сытые кони взяли с места крупной рысью. Мы обогнули село и углубились в поле.
Если б не война – здорово мчать в санях зимним полем звездной, лунной ночной порой! Дробно стучат о передок комья, вылетающие из-под копыт. Скрипят полозья. Морозный ветер, кидаясь навстречу, беззлобно, весело пощипывает щеки, забирается за пазуху, щекочет холодными пальцами тело. Поводят сверкающими от инея боками разгоряченные кони, и пар от их дыхания вспыхивает призрачно впереди и тут же исчезает…
А снег – весь в искрах и в черно-синих тенях – летит по сторонам нескончаемой волшебной лентой, будто оберегая тебя от всех напастей… Хорошо мечтать в такую ночь, лежа на сене, что устилает санное днище, думать о добром, дорогом, желанном, о том, что будет когда-то, и о том, что ждет тебя сейчас невдалеке: теплый дом, радость любимой, сытный ужин, а может, и чарка с мороза да с устатка!..
Хорошо, кабы не война. Но война идет. Никто не ждет нашего приезда – разве что враг… Из-за любого встречного взлобка, с околицы любого попутного хуторка, того и жди – грянут выстрелы, просвистят пули, взлетят сигнальные ракеты, послышатся крики врагов. Тогда принимай бой. И бейся насмерть. Потому, что в такую лунную, звездную ночь поле не в силах спрятать тебя.
И мы не дремлем, хоть в санях на мягком сене, положив голову на мешок с овсом, можно бы недурно поспать по очереди. Не дремлем, зорко посматриваем по сторонам, держим наготове взведенные автоматы, время от времени ощупываем холодные, тяжелые тельца гранат-лимонок.
– Смотри! – шепнул Кашин, подталкивая меня локтем. – Не иначе, немцы или полицаи!
Слева, видимо на параллельной дороге, навстречу нам кто-то едет на санях.
Я молча кивнул: ясно – немцы или полицаи. Кому ж тут еще ездить в такую пору! Может, пьяные – катят с очередной гулянки. Может, везут какого-нибудь арестованного бедолагу. А может, – кто знает, не успел ли донести мельник? – едут в Антоновку пособить в облаве на партизан?
Что бы там ни было, они либо не замечают нас, либо не подозревают, что расходятся в снежном море встречным курсом с партизанскими разведчиками…
Несколько часов мы мчали без единого роздыха. Около двух пополуночи остановились у колодца на окраине какого-то села, напоили коней, накормили их овсом. Перекусили сами хлебом и салом. И снова в путь…
Перед самым рассветом, в сгустившемся после захода луны мраке, добрались до околицы большого села. Здесь расквартирован карательный отряд гитлеровцев и находится куст полиции, в котором собраны уголовники со всей округи. Не доезжая до крайних домов, спешились, осторожно ступили на сельскую улицу. Караулов, как и следовало ожидать, нет – враг находился в центре села. Тем не менее надо спешить: вот-вот начнет светать. Но спешка – спешкой, а хату требуется выбрать подходящую, ничем особым неприметную и в то же время удобную и для наблюдения, и для боя. Такую, чтоб в случае чего можно было бы подольше продержаться, подороже отдать жизнь. Разведчикам и подрывникам иной раз приходится быть разборчивей самого привередливого дачника. Надо расположиться так, чтоб ни один черт не заметил нас. А если б заметил – не смекнул бы, кто мы такие. Но Геннадий знает, что надо делать. Он идет впереди уверенно и спокойно. Если кто и увидит из окна его высокую фигуру, не догадается, что это партизанский разведчик.
Крайняя хата не годится, сюда обязательно заглядывает каждый путник. Та, что за ней, – тоже: забора нет. Возле третьей колодец – бойкое место… Геннадий свернул в проулок. Мы за ним, ведя лошадей под уздцы. И сразу нашли то, что требуется: хатка небольшая, но обнесена высоким тыном. Два окна выходят на улицу. Во дворе – навес, под которым хорошо расположить сани и коней, чтоб никто не увидел. А за двором – сад. Тоже немаловажный фактор, в случае, если придется менять позицию. Валеев махом перелез через тын, торопливо растворил ворота, мы завели во двор лошадей, не распрягая, накинули им на морды торбы с овсом. Осторожно, чтобы не скрипнуть, поднялись по ступенькам крыльца. В окне мерцал слабый огонек, значит, хозяева уже встали, ходили по воду, а потому дверь должна быть открыта. Иначе придется стучать, ждать, пока отопрут, отвечать на сонные вопросы – кто да зачем?
Геннадий нажал на щеколду, и створка бесшумно раскрылась. Мы миновали темные сени, пахнущие стойкими крестьянскими запахами – сыромятной кожей, свежими отрубями, кислой капустой и, без стука распахнув вторую дверь, вошли в теплый полумрак горницы, слабо освещенной самодельным каганцом.