У печи стояла хозяйка – простоволосая женщина в длинной холщовой рубашке, поверх которой был надет лоснящийся от старости романовский полушубок.
Увидев нас, женщина задрожала.
– Успокойтесь, хозяюшка, – предупреждая испуганный вскрик, мягко сказал Геннадий. – Придется вам вместе с детишками нынешний денек на печи пересидеть… – Вы уж извините – служба. Так что прошу на печь. А ежели что потребуется – вот ведро. За порог не выпустим.
Не знаю, поняла ли хозяйка, кто мы такие, или нет. Молча, со страхом косясь на наши автоматы, влезла на печь, завозилась, устраиваясь меж ребятишек.
Первая часть операции закончена. Теперь оставалось самое трудное – дождаться, дотерпеть до темноты. Не очень-то разоспишься, когда под боком целая свора немцев и полицаев, которые, если узнают, что мы в селе, уже не выпустят нас живьем. Хорошо еще, что зимний день короток и ждать придется не так уж долго.
И все-таки часок-другой – по очереди, соблюдая все правила предосторожности, передремать надо. Поэтому Геннадий уложил меня и Кашина на пол, сам стал к окну, затянутому инеем, в котором продышал дырку, а Валеева поставил сторожить двери. Инструкция простая: кто бы ни вошел в хату – всех отправлять на печь.
Как ни напряжены нервы, усталость берет свое – мы заснули. Я проснулся под вечер – в хате набилось довольно много народу. Соседка нашей хозяйки зашла попросить закваски для теста. Потом ее дочь – девочка лет четырнадцати пришла искать мать. Еще какой-то древний старикан заглянул проведать… На печи места уже не было. Задержанные сидели на грубе, растерянно моргали глазами, не понимая, кто их взял под стражу.
Теперь наша очередь нести караул. Мы с Кашиным встали, он – к двери, я – к окну, а Мусиенко и Валеев улеглись на наши места. Сквозь дырку в стекле мне отлично видна улица. Мимо проходят люди, проезжают сани. Вот появились три вооруженных человека – немец и два полицая с белыми повязками на куртках, перешитых из красноармейских шинелей. Невольно, что есть силы, стискиваю автомат, словно это поможет… К нам? Нет, прошагали мимо…
Потом на легких санках промчал какой-то чин. Крупные кони шли ходкой рысью. Мимо…
– Кто это? – шепотом спросил я старичка, который пересел поближе ко мне. – Начальник полиции?
– Он и есть, – кивнул головой дед. – Важный господин. С немцем прибыл в наши края. Папаша ихний до революции большими землями тут владел!
Медленно тянулось время. Все молчали. Каждый звук, доносившийся снаружи, заставлял меня внутренне напрягаться: мычанье недоенной коровы в хлеву, скрип снега под ногами, неясный говор – все, казалось, таит угрозу.
Наконец в окнах начало темнеть. Геннадий поднялся с пола, растолкал Валеева. Мы присели к столу, наскоро пожевали хлеба, запили теплой водой из чугунка.
– До первых петухов из хаты никому не выходить, граждане! – распорядился Геннадий. – Иначе случится беда. – И вполголоса, но так, чтобы все слышали, обратился ко мне: – Поставишь у порога мину замедленного действия!
– Да кто ж вы такие будете? – вдруг сорвался с места старик. – Чтой-то на полицаев не схожи!
– Много будешь знать – состаришься скоро, дедушка. – улыбнулся Мусиенко. – Сиди, отдыхай.
– Благослови вас бог, сынки. Спаси вас матерь божья, пресвятая троеручица…
Мы вышли. Подтянули подпруги и чересседельники и, осторожно оглядев опустевшую улицу, двинулись прочь.
За ночь мы собирались покрыть что-то около семидесяти километров и добраться до опушки леса, прилегающего к линии железной дороги Гомель – Брянск. По дороге прихватили проводника – старосту, нечаянно попавшегося нам в каком-то попутном хуторке. Мусиенко пообещал старосте отпустить его подобру-поздорову, ежели он проведет нас кратчайшим путем к Добрушскому лесу. Староста всю дорогу дрожал от страха и лез из кожи вон. И все-таки мы не успели. На востоке уже занялась неяркая зимняя зорька, когда мы остановились в поле у какого-то села. Справа, за покрытой льдом речкой, темнели заросли.
– Все, – сказал Геннадий, останавливая коней, которые от устали еле передвигали ногами. – Переднюем в этом селе…
– А с этим гадом что? – спросил Валеев. – Надо бы наградить его девятью граммами… Где твой лес, подлюга?! Старосту забила мелкая дрожь.
– Не надо, товарищи милые, дорогие… Не надо, – хныча, затянул он.
– Не ной, предатель, – оборвал его Геннадий. – Следовало б, конечно, выдать тебе по заслугам. Но партизаны держат слово. Сыпь, не воняй тут!
Старосте дважды повторять не пришлось. Осторожно озираясь, он двинулся в обратный путь – сначала шагом, потом припустил рысью. Мы подождали, пока он не скрылся в предрассветном сумраке.
– А теперь повернем сюда! – скомандовал Геннадий, указывая рукой на кустики, что росли за речкой.
Расчет Мусиенко оказался точным. Весь день никто не беспокоил нас в чаще кустарника, который при ближайшем рассмотрении оказался мелким, но довольно густым березняком. Разве что холод да выстрелы, громыхавшие окрест. И лишь перед самым вечером мы задержали какого-то дядьку – охотника, ходившего ставить капканы на зайцев.