И тут я увидел на шапках приближающихся к нам людей, родные, красные партизанские лычки!.. Свои!..
И вот я снова в объятиях товарищей, в теплой и уютной хате, за столом, уставленным мисками и кружками. Куча новостей сразу обрушивается на меня – под Сталинградом разгромлена и пленена гитлеровская 6-я армия. Ее командующий фельдмаршал Паулюс сдался советским войскам. Наши наступают по всему фронту!..
Потом пошли новости местного значения – как шли, как прорывались через линию железной дороги под Добрушем… Наш главный бородач Жора Артозеев только что вернулся с железной дороги – взорвал эшелон.
– Решили устроить прощальный салют фрицам! – сказал Артозеев, разглаживая бороду. – Пусть знают, какого журавля упустили!
Парторг нашего подрывного взвода Миша Воловик принялся стягивать сапоги. Эти сапоги принадлежали мне: перед самым выходом из блокады, уходя в отряд Тарасенко, я кинул их на взводную повозку, пошел в валенках.
– Брось, – остановил я Мишу. – У меня ж есть. Не видишь? Лучше расскажи, где Лена Карастоянова?
Мои слова прозвучали как гром. Все замолкли. И по этому молчанию я понял, что случилось непоправимое…
– Похоронили Лену, – глухо произнес за всех Володя Клоков.
Я почувствовал, как к горлу подкатил комок…
Шестого марта сорок третьего года на партизанский аэродром в Елинских лесах, раскинувшихся на самой границе Брянщины и Черниговщины, куда Попудренко привел к этому времени наше соединение, прилетели из Москвы Алексей Федорович Федоров и комиссар соединения Владимир Николаевич Дружинин.
Они привезли приказ – разделить соединение на две части. Большая, под командованием Федорова, уходила в рейд за Днепр, в Западные области Украины. Меньшая во главе с Попудренко оставалась на Черниговщине.
Отныне командир соединения стал первым секретарем подпольного Волынского обкома партии, передав Попудренко свои секретарские обязанности в Черниговском обкоме.
Мне, как и большинству моих товарищей-подрывников, предстоял рейд. С Попудренко оставалось лишь четыре члена диверсионного братства – политрук Иван Елисеевич Цымбалист, Жора Артозеев, Миша Ковалев и Вася Коробко.
Само собой разумеется, никто из нас не знал ни маршрута, ни цели рейда.
Одиннадцатого марта, незадолго до захода солнца, соединение тронулось в путь. В эту же ночь мы с Гришей Мыльниковым сделали первую заявку на будущие диверсии: взорвали вражеский эшелон с танками на линии Гомель – Бахмач. По совести сказать, никто не думал и не гадал, что нам привалит такая удача. Задание было самое, что ни на есть, обыкновенное: мы с Гришей были приданы роте первого батальона, которая держала заслон, пока соединение пересекало железную дорогу Гомель–Бахмач. Заминировали пути, протянули шнур в заросли саженых деревьев, вытянувшихся вдоль линии железной дороги и, расположившись на командном пункте роты, принялись спокойно ждать… приказа снимать заслоны. Ждать, мы знали, надо довольно долго: колонна растянулась не на один километр, и пока последняя повозка минует переезд, пройдет не меньше часа.
Сырой мартовский ветер бушевал в посадке, свистел в телеграфных проводах. Где-то слева облака освещались беззвучными всполохами: в ту ночь Гомельский железнодорожный узел бомбила советская авиация… Вдруг сквозь шум ветра мне послышались тяжкие вздохи паровоза.
– Слышите? – сказал я.
Гриша Мыльников и командир роты, который стоял тут же, прислушались.
– Показалось тебе, – сказал Гриша. – Ветер…
Я еще раз прислушался: в самом деле, ничего. И тут сквозь ветки посадок я увидел круглый диск луны. Луна? В такую ночь? Ничего не понимаю…
– Смотри, поезд! – толкнул меня Гриша. – Видишь, фонарь! Выбирай слабину! Живо!
Я торопливо принялся подбирать шнур. Слабина оказалась довольно большой… А поезд – вот он, рядом уже, едва ползет. «Давай!» – крикнул Гриша. Рывок! Под бегунками паровоза сверкнуло пламя. В его отблесках я увидел длинную вереницу платформ, на которых стояли огромные, как мастодонты, машины с длинными хоботами орудий. Танки!
В воздухе загудели осколки, куски рельсов и комья земли. Но поезд шел слишком медленно, да и насыпи в этом месте почти не было. Поэтому паровоз хоть и сошел с рельсов, все-таки по шпалам перевалил воронку, выбитую миной, выполз на переезд и остановился, исходя паром из пробитых цилиндров. Первые две платформы накренились и с лязгом сползли в кювет. На одном из танков, стоявших на этих платформах, показались огненные языки. Потом внутри стальной махины что-то рвануло, и танк вспыхнул, как свеча. Пламя перебросилось на соседнюю платформу. Еще четыре машины подожгли из противотанковых ружей ротные бронебойщики в хвосте поезда.