Другого – разговорчивого светловолосого в коричневой домотканой свите – звали Иваном. Позже мы прозвали его Сусаниным за то, что часто сбивался с дороги. Третий – угрюмый, сутуловатый – Мыкола Слупачек. Его пиджак на груди крест-накрест пересечен пулеметными лентами, а за голенищем торчал нож.
Сумерки застали нашу группу на опушке леса, примыкавшего, по свидетельству наших вожатых, к железной дороге. Мы сделали короткий привал, и Стефан с Иваном тотчас же заспорили: Стефан утверждал, что нужно идти к «цигельне, от якой до зализницы нема и шагу». А Иван требовал дойти до «гуры и ставить биля мосточка». Неизвестно, чем кончился бы этот спор, если бы командир взвода не спросил у Мыколы:
– А чего ж ты молчишь? По-твоему-то как?
– Треба идти прямо. Тут до железницы восемь километров. Не больше. Лес. Место доброе.
Иван и Стефан зашумели, замахали руками: «И станция тут рядом и будка, где немцы сидять, и не знает вин, Мыкола, сам, що кажет!»
Мыкола не стал спорить. Молча сидел на пеньке и с независимым видом обстругивал веточку.
– А ты знаешь? – спросил Сентяй. – Не заведешь?
Мыкола посмотрел на него и усмехнулся.
– Тут наше поле, – показал он рукой вдоль опушки. – А тут в лесу я скотину пас. Наймитом у пана.
Может быть, именно потому, что Мыкола не спорил и не доказывал, а Стефан и Иван казались чересчур суетливыми, а может, и потому, что усталость давала себя чувствовать, Сентяй сказал Мыколе:
– Поведешь группу! Где поближе.
Когда совсем стемнело и над лесом поднялся серп молодого месяца, мы двинулись дальше. Шли просекой, которая, судя по компасу, упиралась в железную дорогу.
Под ногами чуть слышно шелестела трава, посеребренная капельками росы. В сапоги пробивалась сырость.
Впереди шел Мыкола, за ним Сентяй, потом пулеметчики и мы с Володей. Замыкали цепочку Миша Глидер с Помазанкой и два проводника, всем своим видом старавшиеся показать, что обижены.
Сначала шли быстро. Потом Мыкола обернулся и на ходу прошептал:
– Тут треба тихо. Станция близко.
Мы пошли медленней, высоко поднимая ноги, неслышно, округлыми движениями, даже не переставляя, а перекатывая их с пятки на носок. Несколько раз Сентяй свистящим шепотом матюгнул пулеметчика, когда тот задевал за ветку пламегасителем, издававшим тихий мелодичный звон, и еще кого-то невидимого, кто глухо кашлянул в темноте.
Наконец впереди забрезжил просвет. Лес кончился. Поверх кустов, казавшихся в темноте очень густыми, показались огоньки. Донесся сонный лай собак, звон буферов, гудки стрелочников. Впереди, прямо перед нами, в глубокой выемке, блеснули рельсы. Мы остановились, сгрудились в кучу.
Володя Клоков шепотом приказал:
– По местам! Если пойдет патруль – подпускать поближе и держаться, пока не кончим. Вы, – сказал он кинооператору, – останетесь здесь с пулеметчиками. Все равно в темноте снимать не придется.
– Товарищу, разрешите и я разом з вами! – жарко прошептал Мыкола. – Я только побачу. А?
Володя не ответил. Он тщательно отряхивался. Не дай бог, пристанет травинка или веточка! Оставишь на путях, все пропало – мину обнаружат. Мыкола принял молчание как знак согласия.
Сентяй вполголоса перечислил имена – кому вправо, кому влево, люди разошлись и сразу же растаяли в темноте…
Нам с Володей пришлось немало повозиться, прежде чем мы выкопали ямку. Сначала Володя ощупью собрал и отложил в сторону все камушки, которые оказались сверху. Потом лопатой осторожно срезал верхний слой балласта и его тоже отложил отдельно, на разостланную между рельсами плащ-палатку. Потом начал копать. Слежавшийся балласт поддавался туго, лопата скребла, как о железо, высекала искры. Володя сквозь зубы шипел проклятия, поминал всех святых. Пока он возился с ямой, я монтировал мину: обмотал изоляцией оголенные провода в местах соединений, установил получасовое замедление, вставил детонатор в запальную шашку. Раза два подходил Сентяй.
– Скоро вы? Вот-вот патруль пойдет!
Мы отмалчивались – не до разговоров. Во время работы – установки мины – подрывник должен выключиться из жизни, забыть обо всем: о войне, о том, как его зовут, где он находится, о своем собственном существовании. Все его внимание, все его мысли прикованы только к мине – ящику, начиненному гремучей смертью. Он не может позволить себе вздохнуть, отереть пот, почесаться. В этот момент можно выстрелить над ухом подрывника, можно уколоть его иголкой, ударить. Не имеешь права даже вздрогнуть. А вздрогнешь – взрыв, гибель. Такова профессия.
Наконец яма готова. С грехом пополам мы запихнули в нее самодельный деревянный ящик, в котором помещались мина и заряд. Я положил на кнопку неизвлекаемости грузик – четырехсотграммовую толовую шашку. Придерживая ее левой рукой, взялся правой за деревянную палочку-предохранитель и шепнул Володе:
– Засыпай!
Володя руками стал сгребать с плащ-палатки землю, утрамбовывая ее вокруг мины кулаком. Скоро я почувствовал, что мои руки засыпаны.
– Снимаю, – шепнул я. – Спускайся в кювет!..
Володя пробурчал в ответ что-то непонятное, вроде – «погибать так вместе», и пригнул голову поближе к яме…