И верно – справа и слева от нас будто прорвало плотину. Раскатились пулеметные очереди, захлопали винтовки. Звонко кашлянул миномет. Единым духом мы добежали до своих. Группа уже заняла оборону. Задерживаться нельзя. Сентяй выслал вперед походное охранение, и мы двинулись. Я шел последним, едва волоча ноги. На душе было – хуже некуда. «Ну, что мы скажем старшему лейтенанту, когда придем? – думал я. – А он-то ждет, не дождется…» Мыкола шагал рядом и старался меня успокоить…
– Ну чего зажурился? Да еще рванет твоя мина! Вот побачишь!
– Эх, Мыкола, Мыкола! Ничего-то ты, друг, не понимаешь!
– Я все понимаю. Только ты не журись!
Когда мы подходили к противоположной опушке, сзади опять зашумел поезд. Никто даже не обернулся. Все одно надежды никакой… И вдруг раздался взрыв. Его звук прокатился по лесу гулким и звонким эхом и, замирая, умчался в чащу. Мыкола даже подпрыгнул:
– Сработала, сработала! А, что я казал?
Группа остановилась. Я подбежал к Володе.
– Вернусь. Понимаешь – посмотреть надо. А вы идите в лагерь. Я догоню!
Володя вначале не соглашался отпустить меня. Но ему и самому очень хотелось узнать, что же там, на «железке»? Могло быть, что немцы просто обезвредили мину взрывом, и после того, как я торжественно пообещал только глянуть «одним глазком» и немедленно возвращаться, он скрепя сердце кивнул головой. И опять Мыкола вызвался идти со мной.
Мы двинулись лесом: на просеке наша группа оставила дорожку на свежей росе. Пойдешь по старому следу – наткнешься на немцев. Кто их знает – может, они преследуют нас?
Мыкола шел чуть впереди меня легким неслышным шагом настоящего лесного жителя – полещука. Есть такой особый шаг, к которому уроженец лесных мест привыкает с самого раннего детства. Под его поступью не треснет ветка, не примнется трава, кажется – он и следов после себя не оставляет.
Вот так и шел Мыкола. Он ни разу не оступился в яме, скрытой под мхом и густой порослью черники, сплошь покрывавших землю. Отгибая ветку, чтобы пройти, он делал это так, чтобы ветка выпрямлялась и оставалась неподвижной, а не ударяла идущего сзади. А когда встречалось препятствие – упавшее дерево или колдобина, коротко предупреждал: «Ноги!»
Метров за пятьдесят до «железки», Мыкола остановился и шепотом проговорил:
– Где-то тут есть ров. По нему незаметно пройдем.
– Какой еще ров?
– Старые окопы. Ще в ту войну остались. Да вот они!
Старые, заросшие травой окопы, оставшиеся еще с первой мировой войны (в этих местах когда-то стояли войска генерала Брусилова), сослужили нам хорошую службу. По оплывшему, заросшему травой ходу сообщения, начинавшемуся в лесу, пригибаясь, мы вышли на опушку, дошли до места, где окоп расширялся (здесь, наверное, была пулеметная ячейка) и осторожно высунули голову. Мы оказались на скате выемки. Внизу, на железнодорожном полотне, валялись разбитые вагоны, паровоз, платформы, меж которых вкривь и вкось торчали остовы искалеченных грузовых автомобилей. Все кругом, словно снегом, запорошило чем-то белым (как позже оказалось – мукой), россыпью блестели на солнце груды консервных банок.
Вокруг разбитого состава возились немецкие солдаты и ремонтные рабочие. Что-то кричал, размахивая руками, немецкий офицер в фуражке с высокой тульей. На противоположном скате выемки стоял пулемет «универсал». Возле него возились пулеметчики.
Мыкола подтолкнул меня в бок, выразительно тряхнул винтовкой и показал пальцем на немецкого офицера. Я вспомнил Володины наставления и молча погрозил кулаком. Дело сделано, надо возвращаться. Позже мы докопались, почему запоздал взрыв: просто электрохимический замыкатель новой мины иной раз дает небольшое отклонение в ту или другую сторону.
Можно ли описать чувства, которые испытывает партизан, а в особенности подрывник, возвращаясь с удачно выполненного задания?!
Хочется петь и говорить, говорить, говорить. Припоминаешь все мелочи только что пережитого, каждое движение, каждое слово. Выискиваешь самое смешное. Подшучиваешь над товарищами. И все драматическое, страшное представляется теперь веселым и простым. Все, даже самое малозначительное, кажется важным и интересным.
В такой момент совершенно не думаешь ни о какой опасности, забываешь, что находишься в тылу врага, что за каждым деревом может подстерегать смерть в зеленом немецком мундире.
Мы с Мыколой шли и разговаривали так громко, что при нашем приближении замолкали лесные птицы. Сейчас нам было море по колено. Только что пережитое объединило, сдружило нас, сразу сделало товарищами, мы оба готовы были друг за друга в огонь и воду.
Мыкола не был похож на обыкновенного проводника.
Нам, партизанам рейдирующих партизанских соединений, всегда были нужны проводники. Чаще всего их находили в селе. Обычно проводником шел старик или, во всяком случае, человек пожилой, которому в другое время лучше было сидеть на печке.