«Вот идет гитлеровский эшелон», – начал Семен Готсбан. И в самом деле на насыпи показался маленький игрушечный паровоз и вереница вагонов – их тянул за веревочку Борис Калач. «В этом эшелоне, – продолжал Семен, – едут к фронту войска, снаряды, пушки, танки, бензин, боеприпасы»… Калач принялся тянуть быстрее. «Но поезд не дойдет до фронта. Его ждет в пути партизанская мина и неминуемая гибель».
В этот момент я подал знак. Миша Глазок соединил оголенные концы проводников. Хлопнул взрыв. Под паровозом блеснуло пламя. И поезд, совсем как настоящий, полетел под откос насыпи. Зрители разразились аплодисментами.
На другой день партизанские группы снова пошли к «железке». Теперь уж к настоящей, с настоящими минами. А меня и Мыколу Слупачека старший лейтенант взял в большой лагерь – принимать мины и взрывчатку.
Лагерь к этому времени основательно изменился. Вместо шалашей появились благоустроенные землянки. «Кухни» – места, где разводились костры и готовилась пища – были обнесены аккуратными березовыми заборчиками. Возле них сделаны бревенчатые столы и скамейки. Штаб разместился в роскошном рубленом доме, реквизированном в селе у какого-то полицая и перевезенном в лес. Был даже театр – помост, вокруг которого полукругом располагались ровики для сидения.
Мы с Мыколой сначала заглянули в нашу «подрывную» землянку. Она располагалась на низком месте, и под дощатым настилом хлюпала вода. Поэтому мы прозвали свое жилище «крокодильим болотом».
Возле печки, сделанной из железной немецкой бочки, что-то штопала наша повариха Софья Осиповна. В дальнем углу несколько ездовых резались в «тысенцу» – тысячу и одно.
Когда мы вошли, Софья Осиповна обрадованно воскликнула:
– Ай, Володька! А я все думаю – где наш Володька подевался? Совсем, думаю, позабыл нас!..
Верка – семнадцатилетняя дочь Софьи Осиповны, сидела возле матери. Приметив нового человека – Мыколу, она независимо отвернула голову.
Потом поправила косынку и не удержалась – состроила Мыколе глазки, повела бровью. Но Мыкола не понял кокетства. Он потоптался, кашлянул, осмотрелся по сторонам и сказал:
– Пойдем. Ну что тут делать?..
Пока ездовые грузили в нашу фурманку ящики с толом (к этому времени его успели уже подбросить на самолетах с Большой земли), я потащил Мыколу «на рацию» – так называли партизанскую радиостанцию. Начальник радиостанции – инженер Анатолий Маслаков согласился устроить нам внеочередной радиосеанс, взяв с меня клятвенное обещание при первом же удобном случае раздобыть ему бензина для движка, чтоб не приходилось гонять ручную «солдат-машину».
Он повесил наушники на ветку кустика, росшего возле входа в землянку рации, покрутил лимбы приемника и сквозь вой и треск вдруг прорвался ясный и твердый голос, передававший сводку Совинформбюро.
Я, конечно, не помню сейчас, о чем именно говорил диктор. Но сводки в то время были радостные – наши наступали на всех фронтах, и Мыкола слушал, затаив дыхание, изредка покачивая головой и причмокивая от удовольствия. Когда диктор кончил и заиграла музыка, Мыкола облизнул губы и спросил у Маслакова:
– А ще можно?
Но Толя жалел питание и выключил приемник.
Назад мы возвращались вечером. Сначала молча шли следом за фурманкой, на которой, подмостив поверх ящиков с толом мешок с овсом, клевал носом ездовой.
Потом Мыкола спросил:
– Слухай, Володько, а Москва большая?
– Большая.
– Ну, як большая? Ось я за Советами (на здешнем диалекте это означало – при Советской власти) у Луцке був. Велико мисто! Що ж Москва? Бильш?
– Больше, Мыкола, гораздо больше. Таких городов как Луцк – с сотню в Москву влезет.
– Слухай, Володько, а колы вот война закинчится, я до тебе приеду – пустят мене в Москву?
– А почему же нет? Ты ж гражданин советский? Советский! Приезжай и живи!
– И всякого пустят?
– Ну, конечно, всякого! А зачем тебе?
Мыкола помолчал, наморщил доб. Опять спросил:
– Слухай, а якого-нибудь куркуля, який зараз в бандеровской банде ходит, тоже пустят?
– Ну такого, конечно, не пустят. Какой же он советский?
Мыкола, как мне показалось, вздохнул:
– Ты, ось, кажешь – я советский. Да я за Советами тильки и увидел, какая она может быть жизнь. Може, ты цього и не разумиешь. А у мене – колы б до нас не пришли Советы, – всю б судьбину паны загубили б. Так и ходил бы всю жизнь у наймитах, батраком скотину пас. Вот ты, мабудь, думаешь, – что я так себе на войни. Думаешь – казакуе хлопец. А нет! Другому що треба? Землю! Чтоб конь был. Пара коров. Хата добра. И все. С утра поехал пахать в поле. Вечером – назад. Поел добре, хату запер, да на печь – спать. А мне мало. Дуже хочется свет побачить, с людьми побалакать, в Москве побыть. Должен я поехать у Москву?
– Должен, Мыкола. Должен. Да ты приезжай ко мне, в обиде не останешься!
– Добре! А ты, Володько, не забудь, що посулил! А я вид тебе не видстану! Аж поки войны не кинчим!
Раз в лагере появились заборчики вокруг кухонь и прочее благоустройство – значит, немцы начнут нас выселять с насиженного места. Это – верная партизанская примета. Так оно вскоре и случилось.