Тревожно было на душе. Мы стояли на обочине лесной дороги. Мимо нас двигались ряды бойцов – знакомые, сейчас ставшие особенно родными и близкими лица. Мягко погромыхивая обмотанными тряпьем колесами, катились фурманки. Вдоль колонны взад и вперед сновали конные связные. С задков пулеметных тачанок смотрели назад тупорылые «станкачи». Проехала санчасть. В фурманках на сене глухо стонали раненые.
Мы окружили начальника диверсионной службы соединения старшего лейтенанта Егорова. «Персональная» его фурманка стояла тут же на обочине. Беспокойно оглядывался вокруг Данила – ездовой.
Стояли молча, потому что все уже было сказано. Да что говорить в таких случаях? Мы и сами знали, что нужно быть осторожными, избегать боев, подолгу не засиживаться на одном месте. А главное – нужно ставить мины на железной дороге.
Наконец прошел арьергард. Распрощались. Может быть, больше не придется увидеться. Война. Кто знает, что будет?
Протарахтела и заглохла фурманка, увозившая Егорова. Шумел лес. Моросил нудный мелкий дождик.
Я оглядел свою группу. Политрук Павел Медяный, Вася Кузнецов, наша «подрывная» медсестра Нина Кузнеченкова, Мыкола – это кадровые «крокодилы». С остальными подрывниками из батальонного диверсионного взвода во главе с Яковом Пугачевым мне еще не приходилось бывать на заданиях. Но зная, каков пятый батальон, я не сомневался, что это – надежные хлопцы.
Мы с Павлом Медяным подошли к Николенко. Он стоял в сторонке, рядом с комиссаром, поглаживая по холке своего вороного Орлика.
– Какие будут приказания, товарищ комбат? – спросил я.
Николенко медленно поднял на меня глаза, с минуту помолчал – такая уж у него манера, помолчать перед тем, как отдать приказ. Потом развернул планшет, под целлулоид которого была вставлена карта.
– Сколько у тебя взрывчатки? – спросил он.
– Зарядов на пяток хватит.
– Значит, так… Мы будем базироваться в этом районе между Серховым и Езерцами… А ты со своими диверсантами пойдешь к железке… Поставишь мины – давай назад.
Николенко опять помолчал, разглядывая карту.
– И вот еще что, – снова заговорил он. – Не исключено, что каратели двинут на Маневичи, а оттуда – по железной дороге. Смотри, не прозевай! Ясно?
– Ясно, товарищ комбат.
– Действуй! – Николенко захлопнул планшет.
Собрав группу, мы гуськом углубились в лес и двинулись на юг, к железной дороге. Села, в которых, как мы знали, уже появились немцы, пришлось обойти. Но Мыкола, несмотря на кромешную тьму ночи, благополучно провел нас болотом, значившимся на топографической карте непроходимым. Потом мы прошли еще с десяток километров полем и лесом и на рассвете вышли к Конинским хуторам. Эти хутора всегда служили надежной партизанской базой. Расположенные в густом лесу, они были удобны близостью к железной дороге и еще тем, что для живших на них поляков партизаны были желанными гостями.
Поэтому, а может быть, и оттого, что перестал моросить дождь, на вершинах деревьев сверкнуло солнце и весело зачирикали птицы, мы смело вышли из лесу на картофельное поле, за которым виднелась черепичная крыша крайнего хутора, принадлежавшего нашему старому знакомому Станеку.
Картошка была уже убрана, рыхлая почва раскисла от дождя и сразу налипла на наши сапоги огромными комьями. Мы с трудом передвигали ноги. Но на душе стало веселей: мы вымокли, устали, потому что уже больше суток были на ногах, проголодались, и сейчас радовались близкому отдыху, возможности обсушиться и перехватить горяченького.
Вдруг Мыкола, который шел впереди, остановился, рухнул на землю и не своим голосом закричал:
– Лягайте! Нимцы!
Дверь дома Станека растворилась, из нее метнулись cepo-зеленые фигуры. Хлестнули очереди.
– Отход! – закричал я.
Но как отходить? Над нами будто заходила гигантская коса. Это бил немецкий «универсал». Зеленые трассы пуль то утыкались перед самым носом в картофельные грядки, то разбрызгивали землю слева, то щелкали справа, в кустах смородины. Нечего было и думать приподняться. А ползти по раскисшей, превратившейся в трясину пахоте, невозможно. Вражеский пулемет напрочно приковал нас к земле. Тем временем от домика в разные стороны побежали немецкие солдаты.
– Обходят! – крикнул Павел.
Я и сам понимал, что это означает. Пока мы барахтаемся в грязи, немцы с двух сторон зайдут нам в тыл и под перекрестным огнем нам некуда будет деваться. Сзади послышался стон.
«Этого еще не хватало!» – подумал я.
Нужно было во что бы то ни стало заткнуть глотку немецкому пулемету. Из автомата его не достать – метров двести… Но почему молчит наш «дегтярь»? Ведь в нем наше единственное спасение!
Наверное, то же самое пришло в голову и Павлу.
– Пулемет! – закричал он. – Давай пулемет!
И вдруг сзади резанула очередь. Струи трассирующих пуль скрестились над полем. Красная трасса нашего «дегтяря» уткнулась в сверкающую багровую звездочку вспышек немецкого пулемета, и она погасла.
Возле дома вспыхнула, зачадила черным хвостатым дымом соломенная скирда. Мы с Павлом вскочили, пригибаясь, побежали к лесу. На опушке уже собрались все остальные.