Этим мы убивали сразу двух зайцев – получали проводника, хорошо знающего местность, и обеспечивали себе базу: после установки мин мы решили вернуться назад, на хутор.
Осею не хотелось идти к дороге. Он долго спорил, жаловался, что у него и «у грудях болыть» и «у спыну вступыло», и «нози дуже поганы, зовсим не ходють», и что «диты дрибны, а жинка хвора».
Жена Осея хватала за руки то меня, то Павла, то кидалась к Мыколе:
– Ой, рятуйте мени, люди добры! Пожалейте нас сирых… Ой, забьют чоловика, сироты зустанутся! Ой, рятуйте мени, куме, пожалейте!
Некоторое время Мыкола молча слушал ее причитания. Наконец он взял женщину за руки, силой усадил на скамью и сказал:
– Слухайте, тетка Хадора, не кричить… Кажу вам – жив будет ваш чоловик. Или вы не разумиете, какая война идет?! Вот побачьте – у него, у него – он обвел вас рукой, – и жинки, и диты, и мати, як и у вас. А идут – треба. Не кричите. Раз треба – так треба.
– Але ж… – начала было хозяйка.
Все, тетка Хадора! – строго перебил Мыкола.
Мы с Павлом только диву дались, когда увидели, что Хадора замолчала, разыскала холщовую торбу и начала засовывать в нее хлеб, невесть откуда появившееся сало и огурцы мужу в дорогу.
К вечеру мы покинули хутор. Павел со своей группой двинулся к разъезду Польская Гура, а я – к станции Маневичи.
Сначала мы пошли просекой: лесом быстро не пойдешь, а нам требовалось торопиться. Но скоро пришлось свернуть в лес: на просеке ждала засада. Хорошо еще, что мы вовремя обнаружили ее, и враг нас не заметил.
Свернули, пошли лесом. Теперь мы двигались осторожней, а потому и медленней. За полночь добрались до железной дороги. На линии неспокойно. Еще издали мы услышали стрельбу. Над лесом то и дело взлетали осветительные ракеты. Конечно, и стрельба и ракеты нас не смущали: гитлеровцы, охранявшие железную дорогу, всегда стреляли для собственного успокоения. Но на этот раз выстрелы густо доносились сразу из многих мест. Значит, охрана усилена.
И верно, как только лес поредел и впереди замаячил черный хребет насыпи, мы сразу же увидели, что на том месте, к которому мы вышли, нечего и думать о минировании. Прямо против нас оказался немецкий пост, время от времени напоминавший о своем присутствии длинными пулеметными очередями.
Мы двинулись вдоль линии в надежде найти где-нибудь местечко поудобнее. Прошли километр, другой, я посадил себе изрядную шишку на лбу, а обстановка на линии не менялась: через каждые полторы сотни метров стояли немецкие посты, периодически постреливали из пулеметов и автоматов, пускали ракеты. Наконец кто-то оступился в яму с водой, вскрикнул, загремел котелком. Нас заметили.
И сразу железная дорога превратилась в сплошной огненный вал. Над головами затрещали, захлопали разрывные пули. Сверху частым дождем посыпались ветки, хвоя.
К счастью, лес для партизан – надежная крепость. Меж деревьев пуля далеко не летит. Если не считать шишек, ссадин и царапин, полученных во время поспешного отступления, огневой шквал не причинил нам вреда.
Передохнув, мы решили вернуться на хутор: небо посветлело, близился рассвет и было совершенно ясно, что мины на сей раз поставить не удастся. Я уже собрался встать, когда вдруг совсем недалеко раздался треск сучьев. Кто-то ломился сквозь чащу. Мы замерли: неужели немцы послали погоню? В такой обстановке можно ожидать всего. Я шепотом скомандовал:
– Приготовиться!
Щелкнули затворы. Партизаны ползком, на ощупь, занимали места поудобнее, выбирали деревья потолще. Треск приближался.
Напряжение разрядил Мыкола:
– Да це ж не немец! – сказал он громким шепотом. – Це ж вепрь – кабан дикий! Напугался, сквозь лес продирается. Сейчас учует – повернет!
И правда, треск прекратился, до нас донеслось громкое сопение, потом фырканье и опять, постепенно затихая, зашумело, затрещало по кустам, по валежнику. Я хлопнул Мыколу по плечу.
– А ты здорово научился – сразу свинью от эсэсовца отличаешь.
– А як же, вона ж не стреляе, – улыбнулся Мыкола.
На хуторе нас поджидал Павел со своей группой. Ему тоже не повезло, и он вернулся не солоно хлебавши. Нечего и говорить, что нам было не очень-то весело. Приходилось все начинать сначала.
Зато на Осея, после пережитых страхов и оттого, что он выпил, напала необычайная разговорчивость. Он вел себя, как заправский партизан, вскакивал, размахивал руками, показывал во всех подробностях, как он «пидползал» и как «воны такий тумульт вчинили, що аж небо червоным зробилось», и как какой-то немец бегал по линии и кричал: «Ось воны, ось воны»…
Позабыв, что сам он был без оружия, Осей показывал, как целился, как спускал курок:
– А я як бахну, так вин до горы дрыгом и перевернулся…
– Видал? А вы трусились, дядько Осей! – усмехнулся Мыкола. – Коли б не мы – вы на своем хуторе и вийны б не побачили!
– Га! Теперь я и сам в партизаны пошел бы. Але ж – стрельбы нема! Дайте мне стрельбу – закричал разошедшийся Осей.