Мы въехали во двор конинского жителя Вицента Словика и спрыгнули с коней. С трудом переставляя стертые во время езды ноги, я снял притороченный к седлу мешок с минами, привязал своего Вампира к столбу и вошел в дом.
Рядом с Вицентом сидела маленькая немолодая женщина с мелкими чертами доброго морщинистого лица, одетая по-селянски – в длинное темное платье, в платок и в гумовцы – лапти из старых автомобильных покрышек. Больше в хате никого не было.
– Прошу, панове, прошу бардзо, – вставая, заговорил Вицент, как только мы вошли. – Седайте… Жинка! – крикнул он. – А ну, неси сюда цо там е!..
Появилась жена Вицента – радушная, улыбчивая полька, стала расставлять на столе миски с разной снедью.
Вицент кивнул женщине, все еще сидевшей в стороне:
– А ты что ж, Ивановна? А ну давай, сюда подвигайся!..
– Давай, давай! – поддержал хозяина Илья Петрович. – Выпей, Одарко, с нами, с молодыми!..
Ивановна, смущенно улыбаясь и по сельской привычке прикрывая рот кончиком платка, подвинула табуретку к столу.
– А где же Галка? – вполголоса спросил я у Самарченко, пока Вицепт разливал водку по стаканам и кружкам.
– Не признал? – усмехнулся Илья Петрович. – Эх ты! Сразу видать – не разведчик! Дарья Ивановна – это и есть наша Галка!
– А у разведчиков должность, я вижу, не пыльная! – съязвил я, не желая оставаться в долгу. – Все, что нужно, расскажут, да еще и выпить поднесут! Чем не жизнь? Не то что у нашего брата…
– Ладно, ладно, не злись! – добродушно перебил меня Самарченко. – Выпей лучше да объясни Одарке, как с твоими орешками обращаться!..
После ужина мы с Ильей Петровичем и Галкой – Дарьей Ивановной, которую я как-то сразу стал называть тетей Дашей, перешли в соседнюю горницу. Я извлек из мешка черные пластмассовые ящички – маломагнитные мины.
– Так, – сказала тетя Даша после того, как выслушала объяснения. – Значит, к любой железяке воны пристанут?
– Привязывать не потребуется: пристанут как приклеенные. Перед тем, как поставить, вытащите чеку. Час, другой – и взрыв.
– И к паровозу можно?
– Можно и к паровозу, и к цистерне, и к бочке. Лишь бы было железо.
– Ну, теперь пойдут поезда с начинкою! От то ж добре! То-то ж Сорока обрадуется! – заключила тетя Даша, засовывая мины в старенькую, обшитую мешковиной кошелку. У меня чесался язык спросить: кто же он такой, этот самый Сорока, которому предстоит выполнить опаснейшее дело – установить маломагнитные мины.
Самарченко, который держал в своих руках все нити подполья, конечно же, знал.
Я покосился на Илью Петровича. Он улыбнулся, но промолчал. Лишь после войны мне стало известно, кто такой Сорока.
…Алексей Шелестуха ласково похлопал коня по шее и сунул ему в рот соленую хлебную корку…
Конь недоверчиво косился большим влажным глазом, вздрагивал, тряс гривой, перебирал ногами.
– Стой, Серко, стой тихонько! – сказал Шелестуха, осторожно прикрывая тряпочкой рану на конской спине. – Робыть тебе не придется… Одна турбота – знай себе жуй!..
Конь со сбитой холкой появился у Шелестухи с неделю назад. Рана не заживала, гноилась, в ней завелись черви. Но Шелестуха нисколько не огорчался: и конь и его сбитая до мяса холка – все это были составные части тщательно разработанного плана…
Со стороны станции, мимо дома Шелестухи, тяжело ступая по тротуару из бетонных плиток, шел немец в форме унтер-офицера щуцполиции. Шелестуха сдернул с головы железнодорожную фуражку:
– Гут морген, пан майор!
Унтер хмуро покосился на Шелестуху, не отвечая, резко подкинул два пальца к козырьку.
– Момент, пан майор! – Шелестуха забежал вперед. – Только одну минуточку!
Щуцполицай остановился. Что могло понадобиться этому долговязому мастеровому от него, полицейского унтер-офицера Ганса Фридриха? Может, действительно сообщит что-то важное?
Унтер немного понимал по-украински. К тому же ему льстило звание майор.
– Вас вильст ду? – спросил Фридрих, замедляя шаг.
– Прошу пана майора до хаты. Есть до пана одна справка. Очень прошу!.. А сначала – трохи перекусить!..
– Гут… Пусть… – пробурчал Ганс Фридрих, ноги которого при упоминании о закуске и выпивке сами заворачивали к хате Шелестухи. – Гут. Каряшо айн минут!.. Нихт филь!..
Но как только Ганс переступил порог хаты и вошел в чистую горницу, в которой царил приятный прохладный полумрак, он начисто забыл о своем намерении пробыть у Шелестухи только одну минуту…
Стол, что стоял посреди горницы, буквально ломился от яств. Чего тут только не было – и огромная сковорода с яичницей, в которой, как крупные полупрозрачные изюмины, истекали жиром куски сала и, по размерам не уступающая бельевому тазу, миска с холодцом, и еще одна сковородка, полная плавающей в смальце вкуснейшей домашней колбасы, и соленые огурцы, и капуста, и целые плошки со сметаной и с творогом. И среди всего этого великолепия высилась огромная бутыль самогона.
После третьей стопки на Ганса Фридриха неожиданно напал приступ подозрительности.
– Слушай, Шелестюх… – вдруг проговорил он. – По… как это? Зачем ты есть меня позваль? А?.. Ты не есть как это?..
Немец неопределенно покрутил в воздухе пятерней.
Но у Шелестухи ответ был наготове.