Убитых и раненых арсенальцев, и солдат 56-го полка, команды пленных стали переносить в артиллерийский склад и в дровяной сарай. Юнкеров 1-й школы — 500 человек, загнали в помещение казармы, где помещалась раньше одна рота. Окон отворять не разрешили, разговаривать запретили, выходить и оправляться по нужде тоже запретили. Принесли «парашу». У дверей встали юнкера и поставили пулемёт. Юнкеров 1-й школы стали по одному вызывать и допрашивать: сколько лет и так далее. Тем юнкерам, кто был старше 35 лет, давали пропуск за ворота и говорили:
— Мы вас выпускаем, идите куда хотите!
Но никто не решался выходить, потому что за воротами Кремля стояли посты из офицеров и юнкеров других школ и сулили юнкерам 1-й школы штыки за отказ воевать на их стороне.
Часть раненых санитары отнесли в клуб-лазарет. Часть пленных отвели во двор Окружного суда. В воротах поставили часовых. Держали как скотину в загоне, добавляя туда всех, кого где поймали. Часть пленных из числа подозрительных поместили в камеры гауптвахты бывшего 1-го лейб-гренадерского Екатеринославского полка, вперемешку с мёртвыми и тяжело раненными. Там все они лежали вместе, и всюду была кровь. Солдаты здесь думали, чем и как с собой покончить, но ничего не могли придумать, ибо у них ничего для этого не было. Под присмотром юнкеров, и под командованием прапорщика Хорошкова из числа пленных, солдаты собрали 200 человек убитых у Арсенала, у казарм и по всему Кремлю. Их стали на грузовиках и машинах скорой помощи вывозить в Университет, а потом на Дорогомиловское кладбище к церкви Преподобной Елизаветы, поскольку туда путь в течении суток через Смоленский рынок был свободен. Нагружали трупами грузовики, сгружали, потом пленные пешком ходили за продуктами на Воздвиженку, в «Экономическое общество офицеров», и несли каждый по мешку картошки на себе, а юнкера шли сзади и гнали солдат как рабов.
Уцелевших членов ротных комитетов вывели к стене Арсенала — 8 человек. Потом к ним после допроса присоединили ещё четверых, и добровольцы всех расстреляли…
Рассвело…
Ворота Кремля закрыли с глухим стуком, как крышки огромного гроба. Два полевых орудия, зарядные ящики и большой запас снарядов установили в Кремле около Чудова монастыря у входа с готическим крыльцом, пулемёты подняли обратно на башни и стены. Установили бомбомёты, протянули полевые телефоны от наблюдательного пункта на колокольне Ивана Великого до артиллерийской батареи, загородили ворота баррикадами, загородили арки Иверской часовни, чтобы можно было скрытно ходить в Мосгордуму на совещания…
О захвате Кремля эсеровским комитетом Рябцева и Руднева при помощи офицерско-юнкерских отрядов было сообщено всей стране, как о крупной победе глобальной партии богатых, как о разгроме московских рабочих, обнаруживших несостоятельность тактики своего городского ревкома и Моссовета по достижению мира путём уступок тем, кому уступать было бессмысленно.
Отключение телефонной связи между руководителем Моссовета Ногиным с районными Ревкомами, неверие в политику соглашательства и её крах, развязал руки районам для самостоятельных действий, и капитулянтская позиция Моссовета и центрального Ревкома, где множество социалистических партий, желающих договориться с капиталистами, вели дело рабочих к развалу, над ними более не довлела. Рабочие и солдаты были далеки от смысловых кульбитов разных групп политиков, но они поняли одно — их начали убивать, убивать массово, и, в случае победы богачей, пощады им не будет никакой! Теперь для каждого стоял вопрос о ценности его жизни в сопоставлении с тем, что может быть за неё получено семьями и детьми после гибели бойца. Для рабочих эта пропорция была явно выше, чем у наёмников-офицеров и юнкеров. Это и стало переломной точкой в начавшемся сражении за Москву. В отличие от иногородних юнкеров и офицеров, за московскими рабочими, коренными и эвакуированными, были их семьи, старики, дети. Для них сдаться, означало отдать их всех на растерзание. Если репрессии господ могли ограничиться карательными рейдами в бедные районы, то черносотенцы заглянули бы под каждую кровать, за каждую занавеску, обнаружили бы самую малую малину, и не знали бы пощады. Они уже начали террор в рабочих районах, заняли позиции на крышах домов вдоль Садового кольца…
