Черносотенцы — это кулаки, лавочники, мясники, строительные десятники, рыночные спекулянты, извозчики, студенты, казаки, прислуга, полицейские, охранники, уголовники и другие подобные категории людей, присосавшиеся к шее трудового народа помимо господ, называющие себя истинно русскими и патриотами, Черносотенцы являли собой для интернациональных рабочих московских окраин смертельную угрозу. Черносотенные боевики выбирали себе наказных атаманов, есаулов, десятников, брали клички: Ермак, Минин, Платов и так далее, давали клятву кровью. Отряды называли обычно устрашающе — «Волчья сотня», «Сотня смерти», «Трепет». Вооружали черносотенных боевиков власти и меценаты, в том числе из государственных арсеналов. Среди коренных москвичей — московских рабочий, малороссов — украинцев и белорусов, кроме приехавших не так давно на заработки из разных Великорусских губерний, а тем более среди эвакуированных и беженцев, было множество представителей многих крупных народов бывшей Российской империи: татары, башкиры, чеченцы, армяне, поляки, латыши, грузины, евреи, немцы. На рабочих окраинах было чрезвычайно много и иностранцев — китайцев, корейцев, австрийцев, венгров, чехов, немцев из Германии. Лагеря военнопленных и нищие цыганские таборы придавали этнической составляющей дополнительную пестроту. Ненависть черносотенцев к московскому рабочему интернационалу была безгранична — безо всякого суда и списков кровавые убийства, изнасилования, погромы, избиения и бесследное исчезновение людей — вот бандитский почерк московских черносотенцев на протяжении нескольких десятилетий царских репрессий. Черносотенные газеты «Русское знамя», «Колокол», «Вече» являли собой антологию расизма, антисемитизма и человеконенавистнических идей.
Охрана штрейкбрехеров, избиение боевиками-черносотенцами рабочих на заводах, избиение демонстраций, избиение и разгон многотысячной демонстрации три месяца назад в Москве во время Госсовещания Керенского, когда людям на Тверской разбивали головы, били людей арматурой, плетьми, кастетами, ножами, не щадя ни женщин, ни детей, под ободряющие и одобрительные крики толпы зажиточных москвичей и аплодисменты барышень из окон апартаментов и особняков. Боевики-черносотенцы много лет вели настоящую уличную гангстерскую войну с боевыми группами эсеров и социал-демократов, со взрывами в кафе, перестрелками на площадях, заложниками, убийствами исподтишка. В Москве было несколько десятков тысяч членов черносотенных организаций, и все они получили напрямую или через посредников деньги от Вышнеградского, Путилова, Каменки и Нобеля. Василий передавал им деньги через посредников, чаще всего из числа церковного сословия или чиновников городского управления. Командиры офицерско-юнкерских отрядов поручили черносотенцам перевозку раненых, утилизацию трупов, строительство и разборку баррикад, подвоз боеприпасов, продовольствия, разведку, террористические акты, диверсии и агитацию. Поэтому именно черносотенцы сидели за рулями грузовиков, развозивших по Москве юнкерские караулы, боеприпасы, продовольствие, раненых, собиравших трупы красных и раненых прохожих.
Шофёр Василия тоже был из черносотенной организации «Великая Русь», из бывших конных извозчиков. Он мечтал о собственном извозе на таксо, как в Париже. Едва умея писать, не зная ни одного иностранного языка, он рассказывал, как в Париже обстоят с этим дела, а Василий думал о том, что если рабочие победят, то многим господам юнкерам, вместо прогулок в погонах и шпорах с барышнями за счёт простого народа, придётся работать в Париже таксистами…
…Денис Алёшин, высокий, молодой человек со страдальчески-задумчивым выражением узкого, будто худого лица, стоящий с пачкой газет и прошлогодним журналом «Новый мир» под мышкой вместе со всеми внутри стеклянной будки автобусной остановке, на мокром московском асфальте, заплёванном шелухой от семечек, провёл ладонью перед глазами, словно отгонял видения, воспринятые от своего подопечного, старика Василия Виванова, лежащего сейчас под воздействием нелегальных сильных опиумных болеутоляющирх в рамках паллиатива завотделением Гаджиева, кровно заинтересованного, чтобы старый, 93-х летний пациент его терапевтического отделения не умирал как можно дольше, и при этом говорил о прошлом то, что интересовала оперуполномоченных из 19 отдела — эмиграция — 1-го Главного управления КГБ.
Алёшин был одет, как всегда, в выцветшую куртку коричневого цвета, пошива какой-то соцстраны: Польши, Венгрии, может быть, Румынии, а может и производства какого-нибудь подпольного швейного цеха фабрики «Большевичка», шьющего кооперативные вещи для рынка из государственной ткани. Ещё на нём были плохонькие индийские тонюсенькие джинсы «Avis», дубовые туристские ботинки и шапку «петушок» с надписью «Спорт». Он время от времени морщился, словно от боли, и принялся зло напевать себе под нос для отвлечения от чужих мыслей популярную перестроечную песню поп-группы «Машины времени»:
