В воздухе на остановке ощущался тяжёлый дух винного перегара, исходившего от прапорщика со стройбатовскими петлицами на шинели. Прапорщик стоял прямо под дождём и пытался прикурить отсыревшую папиросу, укрывая её в кулаках. У его ног стоял видавший виды, потёртый временем, трудностями и лишениями воинской службы, маленький чемоданчик с металлической ручкой, с одним замком и угловыми фибровыми накладками. Денис смотрел на прапорщика из огромной корпорации «Архипелаг Стоойбат» почти как на родного, со смешанным чувством дружеского панибратсва и иронической насмешки, поскольку всего год назад был как военный строитель-ефрейтор — командир отделения-бригады демобилизован из стройбата, строящего жилые дома для ракетной части в посёлке городского типа Татищево-5. Он уходил служить советской родине, а через два года вернулся совсем в новую страну, ещё советскую по форме, но уже не коммунистическую, по сути, и ничего пока, кроме восстановления в инженерно-строительный институт и поиска точки опоры у него в жизненных планах не было.
В несчастном мозгу Дениса отчётливо звучало всё, о чём говорили в толпе идущих из метро и о чём думали люди на остановке. Он слышал обрывки фраз — то складные, то в виде разрозненных восклицаний. Видел лица говоривших и их настоящие мысли. Он даже как будто видел лица говорящих. Да, это точно были не слова, это были чужие мысли. Слова от мыслей можно было отличить по отсутствию всякой интонации, словно говорил робот или животное.
Дениса что-то подталкивало заговорить с прапорщиком со шрамом, пододвинуть гражданок с сумками и авоськами в сторону, и дать ему укрытие от дождя, ему как всегда во время приступов хотелось что-то сделать из ряда вон выходящее, чтобы только ослабив голове гомон чужих голосов и мыслей, чтобы померк калейдоскоп чужих лиц, но он привычно сдержался…
Рядом с этим прапорщик стройбата под кровлей павильона автобусной остановки, скучали с серыми и злыми лицами три очень похожие друг на друга московские старушки, приехавшие когда-то из деревни завоевывать столицу и оказавшись под игом своих более удачливым предшественниц, и их, конечно, можно было бы попросить подвинуться, но последствия могли быть тяжёлые — от крика и оскорблений до попыток ударить чем-нибудь тяжёлым. У всех троих были одинаковые клеёнчатые сумки на каталках, с опорными трубками на нижних торцах, похожие чем-то на станковые пулемёты времён Первой мировой войны. Сумки, будто бы пулемётными лентами, были доверху набиты зеленоватыми сморщенными сосисками — себе и на продажу соседям.
Грустно глядя на сосиски, стояла рядом молодая, но уже с морщинками у глаз, женщина в свободном сером пальто-реглан, в шапке-шарике с меховой оторочкой и с авоськой, полной мелких уценённых яблок.
Пока утром 28-го октября 1917 года разворачивалась Кремлёвская драма с расстрелом солдат сводного Кремлёвского полка, на станцию Кашира прибыло подкрепление к эсеровскому думскому комитету Рябцева и Руднева — первый эшелон донских казаков от начальника Генштаба бывшего Временного правительства генерала Духонина. Перевозка казачьих войск, оплаченная из средств Госбанка Шипова, несмотря на то, что он формально уже подчинялся правительству Ленина, а его здание охранялась матросами с крейсера «Аврора», организованная частными владельцами Рязано-Уральской железной дороги из центрального правления в Саратове, прошла в рекордные сроки. И только из-за того, что железнодорожные рабочие устроили саботаж в Кашире, казаки не прибыли прямо на Саратовский вокзал к Зацепскому валу и улице Кузнецкая. Казакам пришлось высадиться из вагонов за сто километров от Москвы, вывести лошадей, и конным строем в темноте и под дождём, с артиллерией направиться к реке Оке по раскисшим грунтовым дорогам.
