— Какой контракт, с кем? — удивился Макс. — Я писал то, что мне снилось, а вы сошли с ума от этой писанины. Я избавился от этой чертовой книги про Отторскую империю, про эти пурпурные миры, потому что больше нет сил! Как ты понять не можешь. Мы сбились в стайку фанатиков, мы только и делаем, что жаждем попадать в сны снова и снова. А ты так вообще свихнулся. У тебя больше ничего нет, кроме этих грез и жалких мешков под глазами.
Макс поражался, как роман повлиял на его друзей, он подчинил их волю, сломал дух, и отчаяние завладело ими. Натан, Юра, Миша и Бланка– все преклонялись перед иномирьем. Для них пурпурная империя стала спасением, куда они отправлялись всякий раз через сон.
— Ты нам ее подарил, — сказала девушка, прибившаяся к ним на собрание. Она принесла с собой снотворное и спальник. — В свои любимые книги я не могу попасть, а в вашу империю можно перелететь через вселенские нити.
Девушка подслушала на перемене стихотворение, которое шептал Натан, сидя на лестнице:
Всадник скачет по темному краю вселенной
За ним погоня из миражей
Миллиарды лет отвел ему демон
И не дал никаких ключей
Уже ночью она брела по кроваво-красному лугу, наблюдая за перемещением лун и грезила, что доберется босиком до Научного города, читая стихи нараспев.
— А с кем же я контракт нарушил, с вами? — Макс разбросал ногой остатки догоревших листков.
— С ним! — Натан указал на огромное дерево и ушел прочь, вытирая слезы. — Тебе никто этого не простит.
— Вы помешались, слышишь меня? Верить в какую-то книжку и гонять свое сознание на край вселенной. Книга об Империи для вас все равно что священное писание, да? — кричал в след разъяренный Большаков.
«Миша? ты ищешь Мишу?» — голоса раздавались из деревьев, сыпались с неба огромными клоками. Макс стучал по дереву, звал Вайлета, но никто не отзывался.
«Он на другом деле, ишь чего, Вайлета захотел», — сардонический смех рассыпался по опушке.
Макс ощутил исходящее от земли тепло. Земля пульсировала, дышала. Он приложил голову к толстому грунту и услышал миллионы неразборчивых голосов. Это голоса людей, что жили до нас? Или эти люди еще не рождались?
На небольшой тускло освещенной сцене театра находились три фигуры: грузный мужчина в кресле, мальчик с большим рюкзаком, набитым до неприличия, и тонкая еле заметная девушка в темно-изумрудном платье. Она носилась босиком из одного конца сцены в другой, громко смеясь и аплодируя себе. Каждое движение было отточено. То была не простая беготня босиком, а целый танец. По большей части он держался на импровизации и наивности движений. Худые обнаженные руки вытворяли животные изгибы, ладони обхватывали коленки, затем ударялись о пол, и тело, окутанное зеленым батистом, падало на паркет, оно тяжело дышало, и сквозь изнуренное дыхание проступал хриплый смех.
Зеленое платье демонстрировало неуклюжую костлявую фигуру, но для многих, кто хоть раз видел актрису (если можно именовать ее так), напрочь забывал о ее несовершенствах. Непостижимо правильные, не лишенные симметрии черты лица привлекали лицезревших, они до помрачения жадные, избалованные, но находили в ней не совершенство, а приближенный образ его. Длинные и черные, как смоль, волосы вальяжно скользили по ее фигуре, цепляясь за пальцы. Девушка обняла себя, примостившись в углу сцены, и с тревогой смотрела, как мальчик принялся из своего рюкзака выгружать вещи, перочинные ножи, путеводители, он извлекал вещь за вещью из нескончаемого потока предметов. Мужчина на сцене что-то сказал невнятное или простонал — никто не мог догадаться, он закрыл ладонями глаза. Трясущиеся руки, ноги, туловище выдавали в себе болезнь Паркинсона.
Мальчик расстилал карту — вкладыш из путеводителя перед креслом, он изрядно жестикулировал и с умным видом приглушенно вещал об озерах, архипелагах. Но почти из всего этого рассказа можно было расслышать только одно «это будет незабываемое приключение».
Тело девушки скорчилось. Изогнутое и покалеченное страданиями. Каждый вздох этой живой фигуры становился все громче. Гортань же не могла выговорить ни слова, но ей удавалось вынести из себя боль, вырвать ее из телесного плена. Тело, что пыталось высвободиться от себя, сжималось и кричало. Батист дрожал, повторяя лишь движения своей госпожи из плоти.
Мужчина взмолился, он протянул свои трясущиеся руки к двери, что была кое-как сколочена и окрашена в грязные цвета, на сцене. Ему откликнулись. Водоворот из сгустков разных звуков и изнеможенных человечьих криков.