Потом я вспоминаю, как мы в последний раз вместе ходили на пляж. Это было прямо перед нашим возвращением в Квебек, в марте прошлого года. Мы сняли небольшой дом в Санта-Монике прямо у воды. Никого не видели, просто сидели и смотрели на море, попивая «Корону», потому что я купил слишком много лаймов для гуакамоле, и надо же было куда-то их девать. Смешной вышел предлог. В те дни все нас смешило, даже когда жизнь начала становиться тяжелее, даже если иногда я слышал отголоски своего разговора с Майком, которые омрачали лучшие моменты. Однажды вечером я спросил Мата, почему он такой энергичный по жизни, почему никогда не останавливается. И на этот раз брат не стал отшучиваться и сбросил свою беззаботную маску.
— Потому что мне страшно, Джейк, — признался Матье.
Я ожидал чего угодно, но не этого. Если и был на земле бесстрашный человек, то именно мой брат.
— Чего ты боишься?
— Что наша история успеха закончится и обо мне забудут.
— О чем ты? У нас отлично идут дела.
— Все может рухнуть в любой момент. По тебе это сильно не ударит, займешься чем-то другим. А вот я, кажется, больше ничего не умею.
В каком-то смысле брат был прав. Не в том, что больше ничего не умеет, а что я иначе воспринимаю славу. Мир, в котором мы оказались, был крайне необходим Мату, а вот я рассматривал свое ремесло как нечто временное и жил одним днем. Закончится эта карьера — примусь за другую. Перейду в театр, займусь фотографией, может, просто стану колесить по свету, неважно. В отличие от Мата, я не отрезал себе доступ к остальному миру.
— Не волнуйся. Я тебя никогда не забуду, — излишне торжественно пообещал я.
Мат рассмеялся, едва не поперхнувшись пивом.
— Да ладно тебе, я еще не умер.
Приходится остановиться на обочине, потому что я больше ничего не вижу: из моих опухших глаз льется целый океан. Успокоившись, я снова завожу мотор.
Приезжаю в Персе в начале двенадцатого. Ослепительное солнце купает море и городок в золотистом свете. Великолепное зрелище.
Я паркуюсь перед домом бабушки и дедушки Майка. Это старый особняк с красной крышей, синей обшивкой и желтой дверью. Он яркий, но вписывается в окружающий пейзаж. Смотрю в зеркало заднего вида. Мои глаза опухли от усталости и слез, как будто я лицо в пчелиный улей сунул. Хорошо, что Майк не станет ничего говорить.
Я выхожу из машины и направляюсь к входной двери. Друг точно услышал мои шаги, но все равно ждет, пока я постучу в дверь, прежде чем открыть. Он обнимает меня, и мне кажется, что в десяти часах езды от родителей я странным образом оказался дома.
Майк отходит в сторону, чтобы дать мне пройти. Я делаю несколько шагов внутрь. В его семейном доме деревянные стены и пол, который скрипит под ногами. Осеннее солнце теплыми волнами струится через кухонное окно. Я сажусь, вернее, плюхаюсь на один из стульев перед столом. Майк протягивает мне большую кружку дымящегося кофе. Ноздри щекочет запах блинов, и желудок урчит. Майк всегда готовил их для меня и Мата на следующий день после грандиозных вечеринок.
Он берет сковороду, кладет мне на тарелку два блинчика и поливает их кленовым сиропом. Затем угощается сам и встает передо мной. Мы проглатываем несколько кусочков в тишине. Знакомая сцена. Сколько раз я так сидел по утрам наедине с Майком, прежде чем Мат начал путешествовать с нами. Агент всегда был мне как старший брат; хорошо, что у меня остался еще один.
Я замечаю, что он за последнее время постарел, это видно по морщинкам в уголках глаз, да и волосы под кепкой поредели. Майк улыбается мне.
— Рад тебя видеть. Ты лучше выглядишь.
— Правда?
В последний раз мы пересекались на похоронах Мата. Да уж, пожалуй, даже после бессонной ночи и всех переживаний я выгляжу лучше, чем в тот день.
— Ага. Не считая опухших глаз, конечно.
Я хрипло смеюсь.
— Я удивлен, что ты пришел, — признается он.
— Скажем так, ты позвонил в нужное время.
— Чем ты занимался с тех пор, как вернулся к родителям?
— Я посудомойщик в пиццерии.
— Серьезно? — смеется он.
— Да, серьезно. Это меня расслабляет. Кстати, мне придется позвонить боссу. А то будет волноваться.
— Он хороший начальник?
— Лучший.
— И… ты чист?
Мне нравится прямота вопроса. Майк не пытается завуалировать неприглядную правду красивыми словами. Вот и хорошо, не нужно притворяться.
— Да. Уже почти полгода. Я пролечился в центре, хожу к психологу и…
Осекаюсь. Думаю об Эмили. Она — мое главное лекарство, хотя поначалу я так старался от нее избавиться. Боялся, что Эмили сломается под тяжестью моих проблем. А в итоге вышло, что она стала мне опорой, и я обвился вокруг нее, точно лоза. Эмили не дрогнула, наоборот: она направила меня к солнцу. Я думал, мне будет тяжело чувствовать себя кому-то обязанным, но теперь понимаю, что это помогает мне лучше заземлиться. Просто способ больше не сбиваться с пути.
