У меня был вопрос к Емеле: а что, царскую Россию тоже погубил дефицит красоты? Но я его не задал. Не задал, так как мне показалось, что он хочет сказать что-то сверх уже произнесённого, но почему-то сдерживает себя. Показалось ещё там, в Шереметевском саду, за красностопом… Что-то проскальзывало в его мимике и взгляде такое, что выдавало недоговорённость. Емеля словно бы хотел чем-то поделиться, но не решался, откладывал, тянул. Это могло быть всё что угодно – и я ляпнул наугад:
– Ну ладно, что мнёшься? Рассказывай. Влюбился, что ли?
Красоткин замер, и на лице его заиграла кроткая обезоруживающая улыбка.
– Какой ты проницательный, – похвалил он. – Смотришь на поросёнка – и видишь шкварки…
– Так что случилось?
– Тут такое дело… – Емельян коротко подумал и нехотя признался: – Иной раз у меня что-то в шее щёлкает и голова кружится. Решил, наконец, показаться врачу-мануалу. Записался на приём и вот, вчера отправился… Захожу в кабинет. А врач молодая, лет двадцать пять, вся в белом… – Красоткин устремил мечтательный взгляд в потолок. – Нежная, как весенний пролесок. Она мне руки на шею положила, чтобы позвонок пощупать, – меня как разрядом прошибло. Это не руки врача! Понимаешь? Хорошо, что у меня тестостерона не столько, сколько у тебя, иначе бы брюки порвались. А они денег стоят. И это она так меня – пациента, случайного, можно сказать, человека… А как она того, кто ей мил, трогает? Представить страшно. Вот так: пощупала мне шею, голову руками обхватила, повернула, что-то там хрустнуло – и всё, я пропал.
Если Емеля рассчитывал на понимание, то он его во мне нашёл. Что тут такого? Я мог увидеть чувственность в пылком закате и в шевелении кустов, во вздыбленном двумя кочанами облаке и в покатых обводах вазы, а тут – женские руки на твоей шее. Ничего удивительного – рядовой случай. Совершенно рядовой.
Тем более я сам, увидев
Когда я добрался наконец к себе на 7-ю линию – часы показывали без четверти двенадцать, – мне неожиданно было предъявлено ещё одно откровение о красоте.
Смуглянка Таня-Гитана уже спала – несмотря на соблазны юности, она соблюдала заведённый распорядок и вела здоровый образ жизни. На столе в гостиной, которую она использовала как рабочее пространство, стоял её открытый ноут. Он тоже «спал», но стоило мне тронуть «мышку»…
Пожалуй, тут надо немного рассказать о Тане, иначе её образ останется холодным и неподвижным, как восковой портрет. А между тем она была совсем не воск… в смысле покладистости материала. Скорее, податливая, но возвращающая форму гуттаперча. Во имя справедливости не помешает сюда добавить красок тепла и жизни. Хотя про
Что же нас связывало? Увы, чистая физиология. Как поборнику науки, ей это было куда понятнее и ближе, чем рулады о тонких чувствах и сердечной неге (хотя правды ради следует признать – порой она позволяла себе кошачьи нежности). К тому же, вероятно, в её представлении связующие нас отношения каким-то образом способствовали красоте и молодости – что-то вроде своевременной гигиенической процедуры, правильно подобранного комплекса витаминов или качественного увлажняющего крема.
Её отменный экстерьер и внутренняя самодостаточность на данный момент вполне меня устраивали – то, что сложилось между нами, было своего рода эгоистическим союзом, заключённым без слов и прочих договорённостей между двумя деталями механического агрегата, довольно хорошо подогнанными друг к другу, – зубчатые колёсики безукоризненно вращались, и каждый шип точно попадал в положенный паз. Ну и, разумеется, при её самодостаточности никакие тайные благодеяния с моей стороны не имели ровным счётом никакого смысла. Услуги, которые я мог ей оказать, возможно было оказать лишь явно.
