Совиная тропа полностью

Разумеется, этот принцип – стремление художника к признанию – далеко не всегда провозглашается во всеуслышание. Но как бы то ни было, путь художника начинается именно здесь, с попытки вырваться из безвестности: именно жажда признания становится топливом двигателя подскока, позволяющего ракете духа, устремлённого ввысь, преодолеть земное притяжение. (Как правило, ради этого, ради привлечения внимания публики, художнику приходится прикладывать дополнительные усилия, подчас не имеющие к творчеству прямого отношения.) Увы, талант сам по себе не может этого обеспечить, он лишь оправдывает пребывание автора и его произведения на орбите, не позволяя им вновь рухнуть в пыль забвения. Но и одного подскока к заоблачным далям, не подкреплённого очевидным дарованием, недостаточно для того, чтобы удержаться в высях, – здесь в полной мере должны раскрыться чуткие антенны таланта, настроенные на волну вселенской гармонии, потому что здесь на художника смотрят уже другими глазами и внимают ему иным вниманием.

Кажется, слышу ропот. Какое ещё топливо? Что за двигатель? Какой – трам-тарарам – подскок? Отвечу. Ничего нового, века идут, а инструменты всё одни и те же: эпатаж, скандал, дебош, самореклама, участие в шумных, сверкающих и громыхающих затеях. Все прочие варианты – из области счастливого случая. Разумеется, мы понимаем, что имеется в виду – «счастливый случай» тут не более чем эвфемизм, единственный улавливаемый след, реликтовое излучение (если вновь обратиться к арсеналу астрофизики), оставляемое братством тайного милосердия.

Ну а если ты добился известности, и тебе больше не приходится жить в изматывающем ожидании восхищения, – то можно уже не распылять силы, не суетиться, ибо больше некому угождать. Так устроено искусство – на орбитальных высотах двигатель подскока отбрасывается (по желанию), ибо теперь ты наконец-то получил признание. Там из дерзкой твари ты становишься творцом – и тебе уже ничто не мешает всего себя отдавать творчеству, поскольку в соперниках остались лишь равные, витающие на своих орбитах по соседству. Ты можешь даже рассчитывать на разговор с истинным Творцом, так как и сам теперь отчасти признан демиургом. То есть Творец – допустим такое – может тебя встретить там, но Сам своею дланью Он нипочём не перенесёт тебя на эту высоту. Возможно, его ангелы доставили бы тебя туда посмертно, но для прижизненного вознесения необходим тот самый двигатель подскока, и он, увы, незаменим. Этот закон непригляден, но и непреложен, поскольку он не из числа тех, какие сочиняют избранники народа в Думе, – такие законы открывают и зашифровывают в своих замысловатых формулах математики и геометры. И эти формулы кажутся им красивыми.

…Однако Серафим Огарков не считал формулу обретения известности красивой и осознанно пренебрегал зашифрованным в ней законом, потому что тот был ему не по душе, как детям не по душе рыбий жир, хотя он и помогает при рахите. То есть топлива для собственного двигателя, развивающего первую космическую, у него попросту не было (манера одеваться и шутки с гримом – не в счёт). Требовался внешний носитель – тот самый пресловутый разгонный блок. Таким, как он, без помощи счастливого случая подняться на орбиту признанности нелегко. Чертовски нелегко. И тут из кустов, в гуще которых вьётся совиная тропа, появляемся мы, рыцари тайного милосердия…

Подкидную доску Серафиму организовал Красоткин. Дело было так.

В августе издательству «Пифос», где в тяжёлых условиях ежедневного светопреставления трудился Емельян, исполнялось двадцать лет. Отметить дату дирекция решила в «Эрарте» – музее современного искусства, что на Васильевском близ Гавани. Каким-то образом Красоткину удалось внедрить в сознание дирекции мысль, что, дескать, очень креативно было бы соединить торжество с выставкой фоторабот Огаркова, где в частности будет представлена галерея писательских портретов, отснятая им для книжной серии «Шедевры современной прозы». Зерно упало на добрую почву – директорат идею поддержал.