– Куда оно прошло? – То жаркое и огромное, что заполнило меня, было в отчаянии – оно не хотело расставаться с Катей, оно требовало удержать её во что бы то ни стало. – Это время – здесь, со мной. – Я приложил ладонь к груди. – Время бежит, время настало, время истекло – что за вздор? Нет у нас для этого мерила. Что длиннее – ночь или дерево? Что мы вообще знаем о времени?
– У тебя есть на этот счёт какие-то соображения? – Катя смотрела на меня с требовательным ожиданием, словно нашла на дороге купюру и теперь изучала её на подлинность.
– Есть. – Я перевёл дыхание и повторил: – Есть. Вот что я знаю о времени: оно бывает прошедшее, настоящее – и то, которое я был и буду с тобой. – Мне показалось, взгляд и выражение лица Кати потеплели. – Однажды Красоткин, объевшись в своём издательстве очередным армагеддоном, спросил меня: какой бы я выбрал конец света, если бы пришлось выбирать? Тогда я отмахнулся – не нашёл, что сказать. Зато сейчас я знаю ответ: мне подойдёт любое светопреставление, если я буду – рядом с тобой. Меня не тревожит смерть ни в одном виде, если в тот миг, когда она придёт, мы будем вместе и своим поцелуем примем друг у друга наш последний вздох.
Я бесконечно верил собственным словам. Катя дважды моргнула.
Занавес.
Нет, с занавесом я поторопился.
Потом было чудо бурного примирения, какой-то счастливый захлёбывающийся лепет: нарушив границы личного пространства, Катя отпускала мне мои грехи, я ей – её. Конечно же, не обошлось без слёз.
Так продолжалось долго, минут десять. По небу ползла невесть откуда взявшаяся, наполненная воркующим громом кудлатая туча, старинные деревья – все эти липы и каштаны, роняющие на землю свои ёжики, – шелестели листьями ей в ответ.
Потом мы пошли к Катиной машине, припаркованной на чёрной брусчатке у рва Михайловского замка с его мутно-зелёной водой, и поехали ко мне на Васильевский. По пути у уличного продавца-кавказца купили арбуз, а рядом в магазине – бутылку красного сухого, хотя, кажется, мы и без того были будто пьяные. Машину Катя водила уверенно; автомобильчик у неё был юркий, с кожаным салоном песочного цвета, дорогими породами дерева в отделке и механической коробкой под стать спортивному нраву этого метеора; Катя ловко, без видимых усилий двигала рычаг передач, будто переставляла фигуру коня на шахматной доске.
В дороге, хвала ангелам, нам нигде не повстречалась непроходимая пробка, и через четверть часа мы уже были на месте. Поднялись в квартиру. На кухне вокруг лампы грозным спутником вращалась оса. Откуда взялась? На окнах – москитные сетки.
Я звонко разрезал арбуз, а Катя достала из сумочки телефон, выключила его и сказала:
– У нас два часа.
И вот тут действительно – занавес. Здесь я умолкаю, и никому не доставлю удовольствия рассказом, что было дальше. Пусть эта страница для всех, как и для меня, останется самой чистой.
Так получилось, что с годами Василёк (Василий Восковаров) стал мне таким же добрым товарищем, как и Красоткину, который некогда меня с ним свёл. Он был мне симпатичен, больше того, душевно созвучен – я его по-дружески любил. Почему же он не попал под нашу тайную опеку, как попал Огарков? Расскажу.
Василёк безусловно был художник – он много работал, его мастерская (у него была небольшая мастерская на Бармалеева, полученная при первых губернаторах, которые ещё верили, что их судьбу решают выборы, а не только благословение Кремля, и потому заигрывали с разнообразными городскими сообществами, среди которых художественный пролетариат слыл не из последних и по значению стоял рядом с персоналом детских дошкольных учреждений) была не только завешана, но и заставлена картинами, для чего вдоль одной из четырёх стен Василёк соорудил специальный стеллаж от пола до потолка (три метра сорок сантиметров), куда холсты на подрамниках ставились в ряд, как книги, и свободного места там оставалось уже не много.
Однако здесь необходимо пояснение: Василёк, будучи по зову сердца живописцем, при этом был, так сказать, художник-графоман (хотя, конечно, тут требуется другое слово, которого либо нет, либо оно мне не известно). Ведь для того, чтобы стать художником, одного зова сердца мало – надобен ещё небесный мандат в виде таланта, одних способностей будет, пожалуй, недостаточно. А тут, к несчастью, такое дело: способности определённо были, но с причудой. Имел место своего рода крен. Не то что бы явный, бьющий в глаз, но для сведущих людей – несомненный. У него был талант – шаржиста, но Василёк не хотел удовлетвориться этим: он писал
По технике исполнения работы Василька относились к ведомству наивного искусства – до жгучести яркие, тревожно повествовательные («Девочка и борщевик», «Сел на ежа», «Рождение Кощея» и т. п.), они напоминали сны, какие иной раз доводится увидеть, если на ночь наесться чесноку. Целый стеллаж таких снов – во всю стену, в три яруса. Говорю это при всём моём к нему, Васильку, расположении.
