Совиная тропа полностью

– Ты хотел знать правду? Да? Мы встретились – для этого? Так вот тебе – греби её лопатой. Что, не заходит? Встала поперёк горла?

Катя по-прежнему не повышала тона, и, возможно, от этого я неожиданно почувствовал острую жалость к отцу – в какие сети угодил!..

Она будто уловила мою мысль.

– Твой отец в приступах нежности называл меня «моя последняя весна». Какая-то дурная мелодрама. Что на это ответить: ты – моя первая осень? – Катя холодно усмехнулась. – Но и тут всё пошло не так… Я ждала, когда же ты появишься, когда придёшь навестить родителя. Долго ждала. А тебя всё нет и нет… Сначала Виктор обустроил гнёздышко в съёмной двушке у Подьяческого моста, потом взял кредит и купил нам квартиру на Петроградской, куда перевёз свой шкаф с яйцами… Но сын, оказывается, не хотел знаться с отцом – как благородно, как похвально, какая солидарность с чувствами оскорблённой матери! Обидеть дурочку из переулочка – пустяк. Но обида матери – это, конечно, верх кощунства. Такое злодеяние прощению не подлежит.

Мне не понравилась её ирония, но… Есть люди, которые, уловив в чужой речи одну неверную ноту, ни о чём другом уже думать не могут, и пропускают мимо ушей большую правоту остального – правоту целого. Я не повёлся.

Катя продолжала:

– А когда я поняла, что встречи не будет, и ты не увидишь, что твоей жизнью теперь играют так же, как ты когда-то поиграл моей, – я этот никудышный балаган прикрыла. Все эти обеды на скатерти, благонравные тисканья не чаще двух раз в неделю – уж извини за подробности – и разговоры после любви: о дороговизне и о том, что надо быть осмотрительнее в расходах. Я бросила к чертям собачьим твоего отца с его яичными скорлупками, оставив и ему, и твоей матери руины. Тебя, впрочем, эта драма, кажется, не очень глубоко царапнула. – Катя держала спину прямо – балетная осанка – и была не то что бы напряжена, но… чувствовалась в ней какая-то птичья настороженность. – А потом – поверишь ли? – отпустило. Отпустило разом – точно села батарейка. Жить захотелось не ради призрачного воздаяния и сладкой мести, а для себя. И жить хорошо, на полную калитку, ни в чём себе не отказывая. С какой стати брать на себя работу Сил и Престолов? Или кто там на небесах по части справедливости…

Катя закинула голову назад, демонстрируя чудо-шею, и тряхнула душистыми волосами (я почувствовал свежий, но незнакомый – не то цветочный, не то фруктовый – запах).

– Есть ещё вопросы?

Что сказать? Не знаю.

Катя хотела сделать мне больно – и сделала больно; но вместе с тем произошло и что-то совсем обратное. Её дерзость, бесцеремонность и грубоватый, хотя и не лишённый романтического флёра цинизм – околдовывали, влекли. Она заворожила меня отчаянной прямотой.

Наверное, она права: просто однажды наступает час, когда тебе позволено наконец что-то почувствовать по-настоящему. Например, любовь. То чувство, которое ещё недавно я принимал за злость, за праведный гнев, как выяснилось, имело совсем другую природу, а гнев и прочее – только протуберанцы на поверхности этого другого, огромного, глухо ворочающегося во тьме на дне души. Эта встреча разбудила дремлющего исполина – он поднялся из глубин и занял моё тело, едва натянув его на себя, как маломерный скафандр.

Да, я был зол – она нанесла незаживающую рану родным мне людям. Но почему она сделала это? Потому что её ранил я. Катя-пузырик была чиста, как свежий снег, и просвечивала на всю глубину взгляда, как Байкал. Теперь – не то. Нынешняя Катя не грешила простотой и, отбросив стыд и щепетильность, по умыслу дарила себя многим – моему отцу, Гладышеву, бог знает кому ещё, – разве это чистота? Думал ли я об этом? Думал. А сам я – чист? Об этом я думал тоже. Да как же так – неужто мы любим только выхолощенную, лишённую падений и набитых шишек заоблачную беспорочность, а не то земное, что выпало нам судьбой мучительно любить?

Катя с хрустом загасила в серебряной пепельнице сигарету, как будто рассеянно, с детской жестокостью раздавила осу.

И тут на меня нашло.

– Моя жизнь, Катя, была нечиста. Погоня за призрачным наслаждением опустошила меня. К себе прежнему и той жизни, которую я вёл, теперь я испытываю отвращение. А как очиститься – не знаю. – Мне вспомнилась Гитана, облепленная ахатинами, и меня действительно прошила брезгливая дрожь. – Какое облегчение, что я могу тебе сейчас сказать всё это. Пусть – поздно, пусть… Так ведь иначе не бывает – сначала… вот это всё, а потом – маета, пытка раскаяния. Один мой знакомый фотограф говорит, что ему в его жизни, будь она кино, многое хотелось бы перемонтировать. Сейчас я его очень понимаю. Если бы только возможно было… если бы чудо случилось, я многое бы в своей жизни перемонтировал. И наше с тобой кино – в первую очередь. Но это невозможно…

Во взгляде Кати неуловимо что-то поменялось.

– Наше время прошло. Оставим эти разговоры – ни мне, ни тебе они не впрок. Думаю, мы объяснились. Довольно. И больше нам встречаться ни к чему.