Почему я сказал «художник-графоман»? Потому что у Василька, увы, были налицо два главных симптома этого недуга: 1) неадекватная реакция на критику, как и на прохладный внешний отзыв вообще, 2) отсутствие счастливой способности к
В отличие от Огаркова, у Василька вполне хватало топлива для двигателя подскока; он был не прочь для привлечения внимания и пошуметь, и почудить… Но, как уже говорилось: взлететь – одно, а удержаться на орбите – коленкор иной. В этом случае брать человека под незримую опеку – только потворствовать его самообману. Кому это надо? Ему и самому от нечаянной удачи на поприще искусства не будет пользы, поскольку в финале ждёт только отложенное разочарование. Здесь довольно простой дружеской поддержки, тёплого участия и заинтересованности в человеке. Либо – перевести стрелку. Но на какие пути? Ни я, ни Красоткин в ту пору не знали ответа.
Похожая история сложилась и с угрюмым поэтом Алёшей. Алексей Гонтарев – так было отпечатано на обложках четырёх его поэтических книжек по сто экземпляров каждая.
Версификация давалась ему легко, он мог запросто вписаться в любой ритм и метр. Дар стилизации – пожалуй, так можно квалифицировать его природную отметину. Он был хорошим имитатором: мог на одной странице выглядеть насмешливым и гротесковым, как Заболоцкий, на другой выдавать архаичные, уморительно высокопарные эклоги, как граф Хвостов, а на третьей пуститься вприсядку, в ломаном танце выбрасывая попеременно коленки, как Маяковский. Когда умер его домашний питомец бенгальской породы, с которым, как и со всеми окружающими, он был на «вы», Гонтарев почтил его память стихотворением, начинавшимся так:
За ним числилась небольшая армия поклонников – в количестве примерно трети или четверти от обычного тиража его книжек. На поэтических выступлениях эти верные почитатели дружно оказывали ему из зала поддержку в виде аплодисментов, бодрящих выкриков и других знаков признательности. Но имитатор, даже если его принимают всерьёз, – это всегда
Нельзя сказать, что он не пробовал искать свой голос. Очень даже пробовал. Но всякий раз выходило, что он опять говорит чужим: из-за ограды строк каждого его творения неизменно выглядывал чей-то поэтический лик – то Гумилёва, то Олейникова, то Бродского (как без него). В процессе сочинения Алёша словно бы не замечал этого – но, как только отливка остывала, всё становилось очевидно. Таков был неизменный результат каждой его попытки найти себя – как певчая птичка, не имеющая собственной песни, он имитировал все когда-либо слышанные им звуки, от журчания ручья до рёва бензопилы, и это было всё, чем он мог поразить воображение желанной самочки. Тут чувствовалась поступь рока, дыхание неизбежности: от них не оторваться, и не пытайся, – рок цепляется крепко, как рак, и прилипает намертво, точно родимое пятно.
Как и в случае с Васильком, реальную помощь здесь мог оказать разве что всемогущий стрелочник, – но где та ветка, на которой птичий дар Гонтарева мог бы воплотиться наилучшим образом? В конце концов, поэты-пародисты нынче не в чести; да и сам он совершенно не желал себе подобной доли.
Не знаешь, как помочь, – лучше не берись, иначе напортачишь. Такое мы с Красоткиным установили себе правило.
Стояли последние дни лета. Облака – белые пенные хлопья – скользили по голубой глади неба. Ветер тихо шумел в кронах и от скуки шевелил на земле преждевременно упавшие листья. Мы сидели с Емелей на скамейке в садике возле ТЮЗа и говорили о наших общих знакомых. Мой велосипед стоял рядом, за спинкой скамьи. Не то что бы мы полоскали знакомым косточки – нет, просто рассуждали о том о сём и, в частности, куда и как будем двигаться дальше. После Огаркова наша незримая опека вполне могла бы сослужить добрую службу кому-то ещё. Но в ближнем круге претендентов мы не обнаружили.
