Совиная тропа полностью

Сизари на гравийной дорожке энергично интересовались чипсами, оброненными гимназистами, догуливающими самые сладкие, как предутренний сон, часы каникул. Откупорив вторую бутылку донского «Голубка», мы незаметно перешли на лирику и принялись делиться секретами. Красоткин рассказал о романтических посиделках в грузинском ресторанчике с мануальным терапевтом.

– Кажется, она ко мне немного равнодушна. – Емеля наполнил наши стаканы – противник вещей-эфемеров, он захватил с собой две настоящие гранёные стекляшки. – Когда она проводит кончиками пальцев по моей руке или сжимает мою ладонь… Это непередаваемо. Это великая сила! И вместе с тем я чувствую, что это, пожалуй, самое малое из того, на что она способна. Её зовут Марина. – Он мечтательно вознёс взор к небесам. – Марина – морская… Она родом из Феодосии. Какие чудесные места – Феодосия, Судак, Коктебель, Новый Свет… Какой там Кипр – здесь, именно здесь истинная колыбель Афродиты! Бывал в тех краях и хочу ещё. Там и должна производить природа такие необыкновенные создания. Я распускал перед ней хвост, как последний павлин, рассыпал искры слов, хотел выглядеть интересным… Хотел взволновать её невозмутимую душу. Представляешь, до чего дошло?

Я улыбнулся: мне ли, большую часть своей недолгой жизни прожившему колобком с девизом «Казаться, а не быть», не представлять.

– Так хотелось увидеть интерес в её глазах. Хотелось посмотреть, как в них зажигается свет. Есть в голове у человека такая лампочка… – Красоткин пригубил вино и зажмурился, словно на обороте его век была отпечатана картинка того, о чём он говорил, и он сверял точность изложения. – Подумать только: я рассказывал ей про петербургский текст русской литературы.

– Про что? Прошу простить мою неразвитость: дворовое детство – футбол, казаки-разбойники, в кустах с девчонками бутылочку крутили… Штаны рвал на заборах, а не протирал в библиотеках.

(На всякий случай уточню: я книги в детстве, разумеется, читал, но что касается вот этой темы – тут пробел.)

– Объясняю, – снизошёл Емельян. – Есть такой термин – «петербургский текст русской литературы». В середине XX века его ввёл в оборот академик Владимир Топоров. Под этим самым петербургским текстом он имел в виду особое мифопоэтическое пространство, которое привязано к ландшафту, к топографии реального Петербурга, и выстроено созвездием блестящих сочинителей – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок, Белый… – Емеля поскрёб переносицу в раздумье: продолжать ряд имён или достаточно? Решил – достаточно. – Они отражали в своих трудах, как в череде зеркал, этот ландшафт, эту топографию – с учётом, так сказать, отражения предыдущего. Так возник Петербург как особый художественный текст, включающий и сам объект, и его отблеск в творчестве титанов: Достоевский отражал Петербург с учётом действовавших там персонажей Пушкина и Гоголя, Белый – с учётом героев Достоевского и тех, кого тот уже учёл, и так вплоть до наших дней. Своего рода зеркальный коридор. В результате возник особый феномен культуры внутри тела большой русской литературы – тот самый петербургский текст. – Докладчик перевёл дыхание. – Само собой, это довольно вульгарное изложение идеи Топорова.

– Емелюшка, родной, ты всё это рассказывал мануальному терапевту за столом с кавказскими яствами?

– Представь себе, рассказывал! – Красоткин округлил глаза. – Ведь тут есть тайная интрига.

– Выкладывай.

– Когда явление получило должную оценку и законный научный статус, ревнивая Москва тут же принялась искать свой, «московский» текст. – Емеля вновь поправил на переносице незримые очки. – Все основания вроде бы налицо: тут тебе и Островский, и Гиляровский… Были проведены глубокие изыскания, но «московский текст русской литературы» научного признания так и не обрёл. Вероятно, дело в том, что москвичи не очень любят свой город, и легко меняют его историческую подлинность – соответствие первоначальному виду – на комфорт. Оттого то и дело перекраивают и перестраивают белокаменную. Собственно, сама перифраза «белокаменная» давно уже не имеет к Москве никакого отношения. Понимаешь? Сам московский топос – не сохранил лицо. То есть его отражение в литературе, накладываясь на реальное пространство города, не даёт ожидаемого совпадения. Проецируя Москву Островского на современный город, мы не находим Москве Островского там места. А Петербург сохранил основу своего градостроительного замысла, сберёг своё лицо, и потому маршрут метаний сходящего с ума Евгения, спасающегося от копыт коня Медного всадника, до сих пор легко здесь проследить.

Помнится, я тогда подумал: Емеля – не коренной, отсюда и эта экзальтированная преданность невским берегам. Что человек, в этих местах исконный, принимает как должное, то прибылому кружит голову.

Мы выпили. Красоткин снова наполнил наши стаканы, после чего продолжил: