– Местным жителям прекрасно известны здешние адреса литературных персонажей – они знают, где чахла над златом старуха-процентщица, покажут гостю парадную Родиона Романовича в Столярном переулке… Сейчас, конечно, ворота петербургских дворов закрыты на замки, но в девяностые лестничная клетка дома, куда Достоевский поселил Раскольникова, была вся расписана отзывами благодарных читателей: «Родя, мы с тобой!», «Топором по ростовщичеству!», «Друзья, старушек хватит на всех»… – Емельян проводил долгим взглядом проходящую мимо пенсионерку с жирным котом на поводке. Судя по робкому виду, кот испытывал проблему с половым самоотождествлением, вызванную хирургическим вмешательством. – Кроме того, у нас есть памятник Носу майора Ковалёва – памятная доска с изображением упомянутого Носа. Согласись, немного найдётся в мире мест, где люди могут прийти к жилищу литературного героя, в котором тот никогда в реальности не жил, поскольку вообще не жил в реальности, и отдать ему дань уважения или презрения. А вот в Петербурге такое – возможно. И всё благодаря странностям его мифопоэтического пространства.
– А как же булгаковская «нехорошая квартира»? – поинтересовался я.
– Снесут, – твёрдо заверил Красоткин. – Дай срок, всё снесут, и Садовое кольцо сплошь застроят небоскрёбами.
– Какая-то интрига… не очень. Больно хилая: таинственности – ноль.
– К интриге я ещё не приступал. – Емеля подмигнул мне. – Слушай дальше. Ну ладно, выяснили – есть такой культурный феномен «петербургский текст русской литературы». И что? Тут следует задуматься: а как, собственно, сказывается этот феномен на самом субстрате? Наличие петербургского текста как-то выделяет град Петров в его статусе имперской столицы из череды других подобных мест, собственного текста не имеющих? По крайней мере, не имеющих его столь очевидно. Понимаешь меня? Возьмём Европу. – Емельян очертил стаканом в воздухе фигуру, условно Европу обозначающую. – Хотя бы в том историческом промежутке, в котором существует «город над вольной Невой». То есть возьмём Европу в её последние триста лет. Первое, что приходит в голову: никогда – ты слышишь? – ни разу за эти триста лет нога супостата не ступала на набережные и площади Петербурга. А между тем, все европейские столицы (за исключением, пожалуй, Лондона, с ним особый случай – отгородился знатным рвом) так или иначе были осквернены – сапоги чужеземных солдат топтали брусчатку их улиц. А Петербург этой судьбы избег. Почему? – Красоткин посмотрел на меня словно бы в ожидании чего-то; я не понял – чего. – Ты прав, Марина слушала рассеянно, больше интересуясь рулетиком из баклажана и бастурмой, но здесь в её глазах пробудился свет. «Почему?» – спросила она. А я сказал: «Только имперский романтик знает ответ».
И далее Красоткин ход мысли имперского романтика предъявил: дело в том, что золотые перья России своим вещим словом, своими безупречно свитыми строчками настолько прочно пришили Петербург к нашему сознанию, к нашему общему культурному пространству, определённому русским языком, к самому понятию «наше», что сделали его – неотчуждаемым. Неотчуждаемым ни при каких обстоятельствах. Отделение Петербурга от общего тела страны – немыслимо, как отделение головы или сердца. Это невозможно, потому что чревато смертью всего остального. Такова сила золотых строк, начертавших карту русского мира в нашем сознании. (И она, эта карта, зачастую не совпадает с реальностью политических границ.)
– Ты обратил внимание, как при развале Союза легко отошла Прибалтика или Средняя Азия? А почему?
Была у Емели такая манера – разбрасываться вопросами, на которые он не ждал ответа. Впрочем, я к этому давно привык.
– Да потому что русские писатели отчего-то не спешили отправлять туда своих героев, не хотели одаривать их в тех краях любовью и судьбой. Что в Золотой век, что в Серебряный, что… в чугунные года. Не хотели, хоть ты тресни! А надо было бы… Глядишь, тогда и порты на Балтике, и Семиречье, и Памир, и Ферганская долина остались бы за нами. Но не нашлось вещего огня… Зато как накрепко пришиты золотыми строчками Урал, Сибирь и Северный Кавказ. Как ни пыхти, а никуда им не деться – не оторвать! Та же история – с Одессой, с Крымом… Там, в Крыму, не только Пушкин и Толстой, там тот же Серебряный век ох как жирно отметился! И вот увидишь – будет Таврида наша. Посмотри на карту в своей голове, на ту карту, что вычертили Волошин, Грин, Сергеев-Ценский в нашем пространстве символического… Прислушайся к шевелению чувств! …В этом месте моего рассказа Марина отложила вилку с насаженной на неё долмой… Отложила, коснулась кончиками пальцев моей руки (так, что в груди у меня замерло дыхание) и сказала: «А ты прикольный». Ёк-макарёк – бедное моё сердце! А после легонько сжала мою ладонь…
