Совиная тропа полностью

(Тогда лишь недавно закончились нулевые, и та поворотная весна, когда вернётся Крым и восстанет Новороссия, наступит лишь через полгода. Воистину Емеля прозревал грядущее. А когда оно явилось… Невероятно, словно бы застучал давно и навсегда заглохший двигатель – несмотря на мрачные прогнозы пессимистов, страна, как бочка с молодым вином, наполнилась бодрящим духом брожения и волнующими ожиданиями. Тогда история вновь вздохнула – а ведь её уже снесли в покойницкую. Снесли, и служители этой покойницкой с устало-ироничным видом знатоков последней правды уверяли, что если она, мёртвая история, двинется, то они тронутся. Что ж, они действительно тронулись – визг поднялся такой, будто мышь забежала в женскую баню. Но история – ожила, и её движение уже никто не мог остановить.)

– Работа в издательстве, – заметил я, – добавила в твои куртуазные манеры изрядную филологическую нотку.

– Не в этом дело. Суть в том, что энергетический заряд империи, пока он не выгорел вконец, проявляется не только в деяниях великих полководцев и государственных мужей. Здесь даже последний сочинитель или стихоплёт, не говоря уже о первых, может, не сходя с места, стать имперским солдатом, который в ответе за нерушимость границ созидаемого общими силами мира. Точно так же это касается и сапожника, и дворника, и почтальона…

– А мануального терапевта?

Разлив остатки вина по стаканам, Емеля поставил точку:

– Кажется, я влюбился.

Законный вывод; чего-то похожего в финале следовало ожидать.

– Боже мой, ведь у неё была какая-то жизнь до меня… До меня и без меня. Когда я думаю об этом, моё сердце рвётся на кусочки…

– Выброси из головы. – Я понимал, о чём говорил. – Лучше не знать, что у них было до нас.

Пришёл мой черёд делиться секретами. Я вкратце рассказал Красоткину о нашей с Катей встрече (оставив, как и обещал, последнюю страницу чистой).

– Не ожидал. Никак не ожидал, – признался Емельян. – То есть ты всё простил ей? Вот эту вот свинью, как ты любишь выражаться…

С чего он взял? Какая свинья? Впрочем… Он был прав. Зло нельзя оставлять без ответа – в конце концов, это просто нелюбезно. Таково было моё правило. А я – оставил. Я повёл себя так, как будто ничего и не было. Но это самоослепление – ведь было же. Как я дошёл до этого?

– Точнее, целый свинский выводок, – продолжил он, – обман отца, развал семьи, мучения матери…

– Да, я был зол. Не скрою – очень зол. Но, знаешь, вместе с тем я чувствовал вину. Нам с тобой думалось, что игра на чувствах – чепуха, пустяк, а ведь есть люди… такие… хрупкие. Как хрусталь. Их ронять нельзя. Иначе… Был человек – и вдребезги. Потом уже не склеишь – только в переплавку. И вообще… Катя всё объяснила. С её стороны это был всплеск отчаяния. – Я понимал, что не стоит рассказывать Емеле всё до конца, однако мне нестерпимо хотелось говорить и говорить о Кате; возможно, я хотел растолковать что-то о ней самому себе. – Да, я её простил. И она, чтобы ты знал, меня простила тоже. Думаю, нам с тобой есть за что повиниться перед ней.

Красоткин задумался. Внутри него бурлил водоворот собственных переживаний, и мне казалось – он вряд ли готов сейчас к строгому суждению и серьёзным умственным усилиям. Но нет. Емеля, как пытливый пионер, всегда был готов и к умственным усилиям, и к тому, чтобы перевести старушку через улицу.

– Быть может, ты и прав. Хотя, конечно… очень необычный всплеск отчаяния. И потом, Парис, тебе не кажется, что её отчаяние – слишком холодного и расчётливого свойства? Неужто это мы? Неужто мы сами выпестовали этот холод и расчёт? – Он сделал такое движение, будто стряхивал муравьёв с руки. – И что теперь? У вас роман?

– Я с ней был счастлив. Емеля, не поверишь – я счастлив был как никогда. Всё прочее, что до этого случалось, – просто страстишки, похоть, наваждение… – Слова сами выскакивали из меня, не спрашивая разрешения. – Сколько есть на свете певчих птиц и скрипок – все щебетали и пиликали во мне на разные лады. И такой радостный кавардак из мыслей в голове… как фейерверк под небом ночи. Ни разу прежде такого не было. Ну а теперь… Теперь не знаю, что и думать. Сегодня она позвонила и сказала…

Слова-выскочки закончились; я замолчал.

– Да говори уже, – поторопил Емеля.

– Она сказала, что мне не надо было приглашать её к себе домой. «Мой муж, – сказала, – очень разозлится, когда узнает, что я была наедине с мужчиной в его квартире». Само собой, я удивился: что за притча? «Но он ведь может не узнать об этом». А она: «Нет-нет, он обязательно узнает – я ведь такая болтушка!» И отключилась. Я пробовал перезвонить, но мне ответили, что в «Фиесте» её нет… Мы так договорились, что я звоню ей только на рабочий коммутатор. А на мобильный не звоню. «Не надо было приглашать… Муж разозлится…» Как это понимать? Что это было?

На лице Красоткина застыла странная полуулыбка – безжизненная и даже немного пугающая. Поразмыслив, он сделал вывод:

– Тут два варианта. Первый: она хочет бросить своего капиталиста Гладышева. Второй: она хочет, чтобы он тебя убил.

– Убил?