– Мне ближе растительные аналогии, – закинул ногу на ногу Емеля. – Дуб, липа, ёлка… словом, дерево. Вот оно стоит в своём родном лесу – и, не сходя с места, преображается. Растёт, тянется к свету, крепчает… А не странствует по миру, щёлкая на смартфон увиденное, чтобы потом со сдержанной бравадой выложить в соцсеть на обозрение. И пусть вокруг давно знакомая картина, пусть сок в древесных тканях гудит из года в год один и тот же… Пусть. Ведь сок этот от корней – он твой и для тебя: он живит, он пробуждает, вселяет бодрость в ствол, ветви, листья… И те растут – и вширь, и ввысь – своим природным ходом, без заёма, повинуясь лишь закону необходимости и… избытку сил прекрасного, которых, если приглядеться, кругом полно – сама земля напоила ими корни. И так же, не сходя с места, дерево знает, когда ему цвести, а когда плодоносить. И всем от него в округе – только радость: белка запасает жёлуди, в липовом цвету гудит пчела, лущит шишку клёст… А что за прок от гонимого ветром перекати-поля?
Торжественная речь Красоткина меня запутала. Мы вроде бы о Кате говорили. По крайней мере, мне хотелось говорить – о ней. А он о чём? А он о чём угодно.
– Знаешь что, – сказал я, сам того не ожидая, – в жизни всегда есть место буфету. Давай – в «Академию» наперегонки.
До Загородного мы с Емелей шли бок о бок, я вёл своего двухколёсного друга в поводу, а дальше… Само собой, на велосипеде я добрался до улицы Белинского быстрее, чем он на рогатом троллейбусе.
Пока крутил педали, думал о странных Катиных словах. Не понимал, зачем они были сказаны, – такая шутка? или намеренное испытание в надёжности? или хочет начать новую жизнь, построенную не на лжи, что часто чревато неприятностями? – и от этого непонимания мне делалось тревожно. Я прислушивался к себе, к тёмному шуму тревоги в душе. Ощущение было такое, будто мне уже вынесли приговор, но пока откладывают исполнение. Чувство не из уютных.
Ну что же, я был готов… Я был готов ради неё нарваться и на неприятности. В запале невесть откуда взявшейся мальчишеской отваги мне представлялось, что правильнее будет без колебаний нарваться на неприятности, нежели таиться и выжидать. Затаившийся хуже, ниже того, кто отчаянно пошёл на риск и не убоялся. Малодушие – позор, безрассудство – всего лишь ребячество. Ведь будь у тебя могучие замыслы, но при этом слабая душа – твоим замыслам не суждено сбыться. А если у тебя нет собственных великих замыслов, но есть великая душа, – ты всё равно станешь надеждой и опорой многих. «Я крепкий, хоть и противоречивый, – убеждал я себя. – Я цельный в своей непоследовательности. Мой ум понимает опасность, но он не парализован страхом – если вопрос стоит или/или, я могу пойти и умереть. Умереть достойно – это правильный выбор».
Что говорить про тайное милосердие! О нём я, кажется, напрочь позабыл. Неудивительно: теперь я любил, а значит – появился смысл, и была цель в жизни. Какую опасность понимал мой ум? Куда мне следовало идти, чтобы достойно умереть?.. Чудн
На город ложились сумерки, подслеповатые, как давняя память. В «Академии», залитой тёплым янтарным светом, я застал Василька с Разломовым. Место тут было не громкое, но в определённой среде известное – встретить здесь можно было людей как ожидаемых, так и негаданных. За столиком в углу сидели ещё две дамы лет тридцати-тридцати пяти, одетые пестро, по-молодёжному; одна из них, с вьющимися растительными татуировками на голых руках, демонстрировала другой что-то на экране своего планшета. Больше в зале никого не было – только Овсянкин за стойкой.
Разломов с Васильком, словно только меня и ждали, исторгли в мою сторону фонтан возбуждённого дружелюбия и пригласили присоединиться к их компании. Стоявший между ними графин был уже наполовину пуст.
– Как дела? – Мой вопрос был продиктован рамками приличия.
– Как у арбуза, – прищурившись, сообщил Разломов, – пузо пухнет, кончик сохнет.
– Сочувствую. Сейчас ещё Красоткин подойдёт, – предупредил я.
– Прекрасное известие! – обрадовался Василёк.
– А кто это – Красоткин? – с лёгкой развязностью поинтересовался Гай Разломов.
– Умница и славный собеседник, – заочно отрекомендовал Емелю Василёк. – Работает в «Пифосе». Редакция всяческих небылиц… Возможно, вы с ним встречались.
– Возможно, – с трудом допустил такой факт автор «шедевров современной прозы».
Я подошёл к Овсянкину.
– Давно закусывают?
– Да нет, – откликнулся тот, – первый графин.
Поразмыслив, я заказал два салата из печёных овощей, тарелку солений и графин коковки – планы Емели на горячее мне были неизвестны.
– Вот тех девиц, – Овсянкин кивнул на столик в углу, – зовут Снежана и Ангелина. Скажи, Сашок, ты мог бы жениться на девушке с подобным именем?
Мне не нравилось, когда Овсянкин называл меня «Сашок» – так больше никто меня не называл, – но он делал это естественно, со свойской простотой, поэтому я терпел.
– Спроси у Василька, – был мой ответ. – Его избранницу зовут Милена.
– Потому и не спрашиваю, – вздохнул Овсянкин.
