– Да, не определяюсь! – отчего-то возбудился Разломов. – О чём мы говорим? Есть приверженность убеждениям – и есть верность дружбы. И то, и другое считается добродетелью. Но когда дело принимает такой оборот, что кто-то из близкого круга перестаёт разделять царящие в этом кругу убеждения, или же ты не разделяешь взгляды старых товарищей на вставший вдруг ребром вопрос, – то от тебя требуют: давай, определяйся! И с верностью дружбе, и с верностью идее. Тебя заставляют делать этот горький выбор. Но кто и почему нас к этому принуждает? Да мы сами и принуждаем – некое общее мнение… Мы сами себя одомашниваем, как одомашнили свиней, гусей и гладиолусы – через искусственный отбор. Вот мы говорили об эволюции… Многие представляют её как нечто прогрессивное: выживают умные, сильные, быстрые и зоркие. Порой так и бывает, но это лишь частные случаи наиглавнейшего правила – выживают самые
– А при чём здесь искусство? – не понял Василёк.
– Искусство – маркер социальности. Для искусства нужны как минимум двое: автор и зритель, – с готовностью пояснил Разломов и вернулся к неопределённости: – Мы сами сажаем себя на этот вертел. Но я не хочу быть свиньёй. Я хочу быть – вепрем. Сегодня я думаю этак, а завтра… думаю ещё лучше, или вообще в другую сторону. Жизнь, извините, друзья, за трюизм, – живая. Сейчас она говорит: да будет так! – а день спустя бьётся в падучей: и слышать не хочу, идите к лешему! И печёнка наша вторит: к лешему! Но общее мнение… А как же верность убеждениям? Надобно определиться. И мы смиренно ставим шею под ярмо навязанного нам общим мнением выбора. А если я – не желаю? Я не желаю определяться! Не хочу и не буду – я не приемлю этот гипноз. – Голос у Разломова был негромкий, но внятный, взгляд – доброжелательный, с хитрецой; всё это весьма подходило его приземистой плотной фигуре. – У нас нет людей. Просто людей. Радостных людей. У нас не предусмотрен такой человек – со страстью, отвагой, дерзким смехом – просто живой, привлекательный человек. Кругом всё какие-то упаковки с надписями: либерал, патриот, марксист, уранист… А жизнь – это клубок противоречий. Тут всё переплетено, и всё не то, что есть на самом деле. Холстина нашей повседневности соткана из случайных слов, намёков, откровенного вранья, лукавых признаний – и торопливых выводов, сделанных на основании всего перечисленного. Как в кутерьме такой определиться? Какой тут выбор? – Он поднял стопку. – Если повезёт и доживём, то настоящий выбор нам будет предложен в тот момент, когда в нашу дверь постучит судьба – и вручит мобилизационное предписание. Вот это будет всерьёз и по-настоящему.
Кто бы мог тогда подумать, что нам – повезёт, и этот момент в самом деле настанет.
Как завершился тот день, я категорически не помню. Чтобы вывести меня из столбняка, вызванного известием, полученным от Разломова, Красоткин заказал Овсянкину тот самый потрясающий коктейль, который в пору нашего студенчества мне так и не довелось попробовать. Напиток этот опалил мою голову вкрадчивым огнём и ласково лишил самоконтроля. Я ли размазывал реальность вокруг, сам ли был размазан? Свинья я был или вепрь? Мир ли, глядя на меня, испытывал испанский стыд, я ли, глядя на мир, видел французский срам? Нет ответа. Какое-то время мне казалось, что не осень с ветрами и дождями топчется на пороге, а настал юный май. В душе моей яблони мели цветочные метели: зелёная трава с желтками одуванчиков, тропинки, тихая вода в пруду – всё было запорошено белыми лепестками. Где я бродил, что делал, как уцелел?.. Наверное, меня могли убить какие-нибудь беспорядочные люди. Ведь порядочные в мирное время не убивают. Но обошлось. Припоминаю: мимо меня проходили деревья. Припоминаю чёрное небо, пустынные каменные улицы, монотонный плеск и тяжело ворочающуюся в канале воду. Припоминаю кадуцей – Гермесову палку – на шпице торгового дома Эсдерс и Схейфальс (недолго сломать язык) на перекрестье Мойки и Гороховой. Как туда занесло? Спасибо товарищам – велосипед мой сберегли в подсобке «Академии».
Но клочки воспоминаний и благодарность товарищам – это уже потом. А утром меня разбудила телефонная трель. Мой смятённый дух, помятый вчерашним днём, как лыжник снежной лавиной, из небытия вызывала Катя. Без предисловий она спросила:
– Зачем ты звонил мне на трубку? Мы же договорились – только через «Фиесту».
– Я?
– Ты.
– Звонил?
– Ты что, не помнишь?
– Кажется… Не помню.
– Ничего не помнишь? Совсем?
– Почему ничего… Помню, мимо меня шли деревья. Куда-то. И мне показалось… Мне голос был, что я теперь могу тебе звонить без конспирации. То есть, деревья тут, конечно, ни при чём…
– Ещё не можешь.
Пауза.
– Забавно. Он не помнит.
– А что такое, Катя?
– Ужасно. Ты не помнишь, что говорил.
