– Допустим, так. – На лице Красоткина блуждала сдержанная улыбка. – Сегодня наибольшее число потомков, как известно, оставляют не те пострелы, что постоянно заняты альковными делами, не ингуши с чеченцами, а… доноры банков спермы. Помните историю с Бертольдом Вейснером? У них с женой была клиника по лечению бесплодия, где они практиковали искусственное оплодотворение. В результате Вейснер, используя… собственный материал, стал биологическим отцом порядка шестисот детей. Если эволюция не дремлет и успешное воспроизводство вида у неё по-прежнему в приоритете, то можно предположить, что под давлением железной пяты естественного отбора склонность сдавать сперму в будущих поколениях – чем чёрт не шутит – будет обусловлена генетически. И, разумеется, мужчина начнёт получать удовольствие от этой процедуры, какое получает сегодня от… того, от чего получает. А в женщинах возникнет страстное желание искусственного оплодотворения – ведь в этом случае их потомство будет наследовать гены благополучных в плане воспроизводства доноров с гарантированно высоким IQ, поскольку только такие и ходят в спермобанки. А если в устройстве этих банков с их семяприёмниками и оплодотворяющими пипетками предусмотреть какое-то чёткое дизайнерское решение, то через многие тысячелетия эти заведения вполне могут стать в сознании людей воплощением сексуальности. Так что в итоге женщины грядущего начнут испытывать влечение не к Аполлону Бельведерскому или какому-нибудь богатенькому буратине, вроде Гладышева, взбодрённого фитнесом и виагрой, а к вожделенному аппарату оплодотворения, не дающему осечек. – Емеля обратил взор на Разломова. – Вы такой антропогенез имеете в виду?
– Теперь вижу, – откликнулся глашатай грядущей трансформации людей, – вы и впрямь оттуда – из редакции небылиц. А к чему был помянут Гладышев? Это не тот, который… – Разломов в сочных красках описал, который именно.
Да, это оказался тот. Тот самый Гладышев. Выяснилось, что Разломов с ним знаком – учились на одном потоке в университете, факультет прикладной математики. Вместе мотались на электричке в Петергоф и обратно, перекидываясь по дороге в картишки. Только потом один пошёл в предприниматели, а другой в романисты. Каждый оказался на своём поприще успешным, поэтому причин обрывать связь не нашлось, – напротив, и тому и другому отчасти было лестно в своём кругу при случае блеснуть знакомством.
– Глупый хвастает нефтяной трубой, – пояснил Разломов, – умный – даровитыми друзьями.
Он даже несколько раз брал у Гладышева по-свойски – без процентов – в долг, когда затевал ремонт квартиры, менял машину и реконструировал дачу. Впрочем, для бывшего сокурсника, а ныне креза и воротилы, запрашиваемые суммы, вероятно, выглядели сущим пустяком.
– А молодой женой он не хвастает? – опрокинул я во вспыхнувшую утробу стопку.
– Простите? – подался плотным телом в мою сторону Разломов.
– Он шутит. – Емеля положил мне руку на плечо. – А что с первоначальным капиталом? Как Гладышев из прикладного математика едва не в плутократы вышел? Скелеты есть в шкафу?
– Откуда! Чист как яйцо. Ему дело на тарелочке досталось по наследству, в готовом виде – он без пятнышка. – Разломов провёл ладонью по блестящей лысине. – Отец его был директором советского консервного завода, в девяностые оседлал волну, приватизировал завод – и привлёк к делу сына. А у того – коммерческий талант. Отца уж нет, зато у Гладышева нынче целая консервная империя. Плюс разные факультативные активы – гостиницы, мебельное производство, магазины спортинвентаря… Всего я толком и не знаю. – Голова-редька повернулась в мою сторону. – Вот так. Всё вроде бы у человека в порядке, всё в цвет, – а жена, представьте, от него ушла. Едва ли не вчера. Вы как раз сказали… Выходит, хвастать-то и нечем. То есть он и прежде не хвастал – не дурак, – а теперь…
Новость лишила меня дара речи – вот это да! – я был готов расцеловать негаданного вестника, этого бодрого говорливого толстяка, – но вместе с тем меня, как паралич, разбила оторопь.
Разломов оглядел стол, проверяя, все ли стопки полны.
– Предлагаю, друзья, выпить за неопределённость.
Василёк не понял, за что ему следует пить, о чём и сообщил. Тостующий растолковал:
– Либералы пищат: определяйся! Патриоты басят: определяйся! Лесбиянки… Кстати, друзья, вы заметили, что нынешний либеральный протестантизм – это сплошь какая-то с трудом подавляемая истерика, всегда готовая выплеснуться из-под крышки? Как и в случае с ЛГБТ – тут тоже густо с истерикой и экзальтацией…
– А вы, стало быть, не определяетесь. – Емеля улыбался, краем глаза отмечая моё восторженное замешательство.
