И я рассказал Кате, как он любил ледоколы. Любил за красоту и округлую женственность линий. Их, наравне с самоварами, он считал подлинным символом России. Так вышло, что конструктор и писатель сплелись в нём воедино – математика, умные числа, безупречная геометрия линий… Всё это стало частью его художественного мышления. Он конструировал свои тексты – чертил пейзажи и рассчитывал траектории движения персонажей по сюжету. Критики говорили, что его метод близок к кубизму в живописи – герои Замятина уподобляются геометрическим формам, которые тот им придаёт. (Вот пример того, что в юности я всё же кое-что читал, а не только крутил в кустах бутылочку.) Сам Замятин, вспоминая об этом времени – о своём британском сидении, – рассказывал, что зачастую, когда он возвращался вечером с верфей, его встречал ослепший город с погасшими огнями. Это означало, что где-то на подлёте немецкие цеппелины, и вот-вот с небес ухнут бомбы. Ночью в своей квартире, где от разрывов вздрагивали в окнах стёкла, он сверялся с чертежами ледоколов и писал роман об англичанах – «Островитяне». В ночной темноте, в круге света настольной лампы, под грохот бомбёжки у него всё хорошо получилось – и роман, и ледоколы.
– В Россию Замятин вернулся в 1918-м. А «Святогор»-«Красин» ещё несколько десятилетий был самым мощным ледоколом на планете. Это он спас экспедицию Умберто Нобиле. Наверное, ты слышала… – Я подождал, но ответа не последовало. – На обратном пути с Северного полюса дирижабль «Италия» потерпел крушение – те, кому удалось выжить, оказались в заснеженной пустоте без средств к спасению. Многие пытались прийти к ним на выручку – пробиться сквозь льды удалось только «Красину». Помнишь фильм «Красная палатка»?
– Кажется, что-то припоминаю.
– Там Джеймс Бонд играет Амундсена.
– Амундсен – это тот, который первый на Южном полюсе?..
Что творится! Красоткин рассказывает мануальному терапевту про петербургский текст русской литературы, вместо того чтобы развлечь каким-нибудь авантюрным сюжетом из истории человечества, где таких сюжетов – полна коробочка, а я пою Кате о ледоколе «Красин», вместо того чтобы потешить преданием о пражском крысарике. Чёрт знает что – любовь лишает человека разума… И это так чудесно.
Когда возвращались на 7-ю линию, Катя сказала:
– Жизнь сделалась пленительной. Каждый миг получил свой цвет, вкус и аромат, которых ещё недавно в них не было. Я стала ненасытна к жизни.
Она повернулась ко мне, подняла лицо – влажный огонь плясал в её глазах – и осторожно, в одно недолгое касание поцеловала меня в губы. Я хотел ощутить её дыхание, но оно никак не выдало себя, словно бы не имело свойств – на губах осталась только ягодная сладость её помады.
– Эта новая жажда немного пугает.
– Пугает? – переспросил я; по отношению к переменившейся в одночасье жизни я испытывал то же, что и она. – Чем?
– А вдруг объемся…
Её машина была припаркована возле аптеки Пеля. На прощание Катя прижалась ко мне; я чувствовал, как под лёгким хлопковым свитером вздрагивает её тело. В этот миг небеса открылись – и город озарился слепящим солнечным светом. Присочинённые неведомым вралём незримые грифоны Пеля смотрели на нас с небес.
– Какая я была дура со своей надуманной местью, – тихо сказала Катя. – Злость губит нас, как плесень губит хорошие вещи. Меня едва не погубила.
– А как же голубые сыры? – Я тронул волосы у её виска, на котором билась голубая жилка. – Вся суть их прелести, вся их цена – в плесени, в поразившей их грибнице.
– Надо же… – улыбнулась Катя. – Голубым сыром меня ещё не называли.
– Так что ты ответишь мне, как порядочная девушка?
– Как порядочная горгонзола, – поправила она и добавила: – Горгонзола с трюфелем. Это предложение руки и сердца?
Я торжественно кивнул.
– Надо подождать. Я в некотором роде ещё замужем.
Скрывшись в кожаной утробе своего ловкого автомобиля, она сорвалась в гул второго осеннего дня, в его дымы, повисшие в столбе солнечного света, в наполнявшие этот день стайки нарядных школьников с ранцами и школьниц с невинными глазами (1 сентября выпало на воскресенье), в разноцветный поток других машин, в бодрую радость речного ветра, имевшего теперь особый вкус и аромат, дышать которыми хотелось ненасытно.
На следующий день в одиннадцатом часу к велосипедному магазину «Обоз» подъехали две чёрные машины – парадный «майбах» и охрановозка «ниссан патрол». Я был в торговом зале, консультировал покупателя по части надёжности велошлемов «Оксфорд», и увидел вороную пару в окно.
