Совиная тропа полностью

– Ничего плохого я не мог тебе сказать. Язык отсох бы. А что я сказал?

– Одну важную вещь.

– Важную?

– Да. Ты сказал: после того, что между нами было, я, как порядочная девушка, обязана выйти за тебя замуж.

Внутри меня как будто хлопнула новогодняя хлопушка с разноцветными конфетти.

– Нам надо встретиться, – сказал я, – чтобы это обсудить.

Говорят, счастливые люди не нуждаются в вере. Говорят, Господа вспоминают в несчастье. Возможно. Но в тот раз я подумал: давно не был в храме – задолжал милосердному Богу.

В детстве отец возил меня на Алтай. Он считал, что если человек не видел горы, то некоторые вещи в жизни он никогда не сможет ни понять, ни почувствовать. Отец был прав; я благодарен ему за эти поездки.

Кто когда-нибудь любил и был в горах, тот знает: любовь – как перевал, который делит тебя на до и после, как горная седловина, – видишь то, что недоступно глазу на равнине, видишь дали, кристаллы воздуха, невероятный простор. Сотни километров простора. И ты полон этими далями, этим простором, этим небесным хрусталём, и смотришь на горные пики, до которых рукой подать, и черпаешь воду чистых холодных ручьёв, текущих из ледника, до которых не дошли другие. Ведь – не дошли, ведь это – только твоё, и так чувствовать, так любить не дано больше никому в мире… Язык силён, но человек слаб – он не может передать словами муку и радость любви, когда каждый день проходит в ожидании блаженства или бедствия, когда молишься на телефон в надежде услышать голос, когда воспалённое солнце пролетает над клонящимися к осени днями, когда на улице отводишь глаза, чтобы проходящие мимо женщины не подумали, что ты влюблён в них – в каждую по отдельности. Потому что это не так – в мире нет ни одной, равной ей. Ты сам не понимаешь, что с тобой происходит. И хотя жизнь звенит, как лёд в стакане, и глаза твои мерцают от едва сдерживаемого ликования, тебе отчего-то страшно.

В тот день Катя приехала ко мне с пакетом жёлтых слив. Мы ели сладкие сливы, она держала мою ладонь в своих руках и перебирала мои пальцы, а я смотрел на неё, как на драгоценность. Я был готов петь, скакать козлёнком, смеяться, я готов был сделать тысячу добрых дел для первых встречных, и всё – ради неё, ради этой чудесной, поверившей в меня женщины. Счастье было непереносимым.

Потом, истомлённые любовью, мы гуляли по набережной Лейтенанта Шмидта, вдоль небольших уютных домов, стоящих углом, как зубья пилы, к могучей и стремительной невской воде. Здесь можно было прожить жизнь, не выходя на улицу, – чудеса мира начинались прямо за окном. Густо пахло рекой. С Балтики дул ветер, небо становилось то пепельным, то белёсым, и рассеянный свет сочился из него, как сыворотка из откинутого на марлю творога. Над Невой, прошивая пустоту, с плачем кружили чайки.

На углу 18-й линии неопрятный, но интеллигентный ярыжка, скрывая под показной бесцеремонностью робость, обратился за посильной помощью, завершив просьбу словами: «Добро и зло возвращаются кратно». Борода у него была такая, что в ней мог застрять стакан. Нарушив завет о неведении левой руки, я дал ему пятьсот рублей – он не поверил глазам. Чудеса начинаются здесь.

– Почему ты сказала, что мне не надо было приглашать тебя? Что твой… узнает и разозлится? – Мы шли вдоль набережной, впереди у причала виднелась громада «Красина», стоящего на вечном приколе.

– Я нехорошая, – опустила взгляд Катя. – Я злая. Мне было интересно знать, как ты поведёшь себя.

– И что?

– Любопытство удовлетворено, – она положила голову на моё плечо.

В детали я вдаваться не хотел, всё это было уже позади, в прошлом; меня же интересовало будущее.

– За постройкой этого ледокола следил писатель Евгений Замятин, – указал я на «Красина». – Принимал роды, как акушер. Он окончил Политехнический и был хорошим корабелом. В 1916-м его откомандировали в Англию, где он – конструктор-проектировщик – наблюдал на судоверфях Глазго, Ньюкасла и Сандерленда за строительством российских ледоколов. В частности, за «Святым Александром Невским», который Советская Россия переименовала в «Ленина», и за вот этим «Святогором», ставшим впоследствии «Красиным».

– Замятин – это тот, который «Мы»?

– А ещё «Уездное», «Алатырь», «Островитяне»… – Больше из наследия Замятина я ничего не припомнил.