– Скажу… – Я бросил велосипедный шлем на стеклянный прилавок. – Засуньте ваш «золотой парашют» себе поглубже в задние ворота.
Под тропическим загаром Гладышева проступила петербургская бледность. Он вспомнил про айфон в руке, посмотрел на него, опустил в карман пиджака и слегка растерянно, вполне по-человечески усмехнулся.
– А ты, смотрю я, сложный. Сложнее, чем кажешься на первый взгляд. Но это ничего. Мы всякие орешки щёлкаем. Ты тот, кто хочет забрать у меня моё. А это неприемлемо.
– Думали, я шлюха лёгкого поведения? Пришли узнать цену? Её, – я выдержал паузу, чтобы он понял, кого именно, – вы тоже покупали?
– Не важно, что я думал. – Несмотря на внутреннюю ярость, Гладышев был зловеще спокоен. – А покупают, Сашок, тех, кто продаётся.
Он развернулся и тяжёлым шагом направился к выходу.
– Чтобы у вас бюджет всегда был с профицитом, – послал я ему вслед напутствие.
Он не ответил.
Когда гости покинули «Обоз», напарник у кассы поинтересовался:
– Кто это был? Неужто Гладышев?
– Ты его знаешь? – В крови моей было столько адреналина, что я даже толком не удивился такой осведомлённости.
– Это же хозяин «Олимпики».
Точно, Разломов что-то говорил про гостиницы, мебельное производство и магазины спортинвентаря… Так вот в чём дело: консервный магнат владеет «Олимпикой» – самой крупной сетью спортивных магазинов на Северо-Западе. Той самой, что вожделеет монополии и пожирает всех конкурентов на поляне…
– Чего хотел? – Напарника переполняло любопытство.
– Думает вложиться в «Обоз», но не решил пока – потянет ли наш уровень. – Я обернулся к покупателю, от разговора с которым меня отвлёк нежданный гость. – Так что со шлемом? Выбрали?
Надеюсь, снаружи я выглядел невозмутимым; по крайней мере, мне хотелось таким казаться. Однако тревожное чувство – чувство, что участь моя решена, что приговор уже вынесен, но исполнение его отложено на неопределённый срок, – по мере выгорания адреналина только крепло во мне. В душе словно бы прошёл разлом – одна её часть была исполнена яркого света, любви и ликования, а другую покрывал холодный мрак, в котором, сжимая мускулистые кольца, ворочались первобытные страхи, никак не поддающиеся обузданию. Да что там! Их невозможно было обуздать, их можно было только приглушить, чтобы не впасть в постыдное смятение и не позволить им вырваться наружу.
Визит консервного магната не шёл у меня из головы. Хотелось с кем-то поделиться переживаниями, распиравшими меня, как распирают патрон пороховые газы. Поделиться с тем, кто был в курсе моих замысловатых дел. А знал о них лишь один человек – Емеля. И он, как подобает чуткому товарищу, явился – сам, без зова: то ли услышан был мой немой, но страстный клич, то ли просто выпал случай и счастливо сошлись обстоятельства, но не прошло и пары часов, как мне позвонил Красоткин. Сообщив, что давно не был в парн
Вечером я шёл по Литейному. Мимо, рассекая воздух и шурша резиной, неслись машины. Провода над проспектом сплетались в паутину, такую же тревожную, как мои предчувствия. Пасмурное небо менялось: в облачном одеяле то проглядывали голубые пятна, то снова всё затягивала сизая пелена – небо словно моргало. За Невским вдруг порывисто подул ветер, как бывает перед ливнем, и душные выхлопные дымы прижало к земле. Однако, несмотря на знамения, асфальт так и остался сухим. Впрочем, небо ли хмурилось? Возможно, дело было во мне, в моей внутренней непогоде – на сердце ненастье, так и в вёдро дождь.
Достоевский на Владимирской площади одинаково печально смотрел и на торопливо снующих людей, и на тех, кто возле его постамента в вынужденном покое ждал кого-то, листая телефон, как журнал с картинками, – всё те же мысли клубились и те же пылкие и горькие истории складывались в его бронзовой голове.
Емеля ждал меня возле задумчивой глыбы памятника с пакетом в руке и двумя берёзовыми вениками подмышкой. До бани оставалось два шага – пройти по мимолётной Малой Московской, а там уже и Ямская, ныне носящая прославленное имя классика.
Вторник – не самый популярный банный день, так что народа в люксе было немного: помимо нас, ещё одна компания из четырёх сорокалетних, лоснящихся и красных голышей, которые, закончив обжигающие процедуры, вылезали из бассейна и, кажется, уже готовы были в своей кабинке-купе переходить к застолью.
Взяв в прокат простыни и пластиковые шлёпки, мы заняли свободную кабинку. Красоткин выставил на стол пакет клюквенного морса, бутыль воды, два верных гранёных стакана и пачку солёной соломки. Развесив в шкафчиках одежду, мы перед тем, как отправиться в парную, набрали в шайку воды и замочили веники.
