Совиная тропа полностью

Первый заход – разминочный, только прокалиться и выгнать пот. Я плеснул на зашипевшую змеиным шипом каменку ковш воды, потом, чуть выждав, ещё один – парная была вместительная, к ней надо было приноровиться, – каменка с напором выдохнула горячие клубы, и мы, точно несушки на насест, вскочили на верхний полок, бросив под зад простыни. Жар накатил, покусывая ноздри и пробирая до зубов, кожа тут же заблестела и сочно увлажнилась, словно весенняя берёза на зарубке.

Так уж заведено, что, раз доверившись товарищу в сердечном деле, потом вновь и вновь тянет вернуться к исповеди, чтобы договорить – освежить историю, дать ей развитие, добавить новый слой подробностей. Ты словно впадаешь в добровольную зависимость. Конечно, лучше вовсе не иметь в таких делах наперсника – не давать слабину и сдержаться от первых признаний. Хоть это и не просто (я не сдержался, и Емеля тоже). Ведь наши маленькие тайны устроены особым образом, как капсулы, в которых слишком велико их сокровенное давление, отчего в будничной атмосфере они дают утечку – оболочка вздувается, затычку выбивает и тайна из человека изливается наружу. Особенно если человек этот – колобок. Хоть действующий, хоть из бывших. Так случилось и теперь: внутри меня вновь уже посвистывала затычка – сдерживать нетерпение стоило труда.

Но первым к исповеди, как ни странно, приступил Емеля.

Оказалось, что у него с мануальным терапевтом дела зашли уже довольно далеко. Настолько, что Марина познакомила Красоткина с роднёй – младшей сестрой и матерью (отца в семье не было). Они жили втроём на улице Свеаборгской – мать во втором замужестве переехала из нежной Феодосии в хмурый Петербург. Хмурый, однако несравненный. Да и Свеаборгская, кстати, – совсем не дурное место. Не Мурино и не Кудрово. Рядом парк Победы – много зелени, в прудах плавают и попрошайничают утки, зимой можно кататься на лыжах, а летом тоскующие по дарам природы горожане собирают на газонах парка шампиньоны.

– Сестрёнка милая, – поделился впечатлением Красоткин. – В этом году закончила гимназию и поступила в медицинский. Идёт по Марининым стопам. Но с более, так сказать, глубоким погружением – будет учиться на хирурга.

– Знакомство с родственниками ко многому обязывает. – Проведя рукой по мокрой груди, объятой влажным жаром, я стряхнул с ладони пот. – Это вроде помолвки. Или смотрин. Я в этих обрядовых делах не очень… Теперь ты, Емеля, ей суженый-ряженый. И что же мать? Как приняла?

– Хорошо приняла. Весело. – Он стёр со лба катящиеся на глаза капли. – Она меня всё время с кем-то путала. То Алексеем называла, то Лёшечкой.

– Тугая на ухо?

– Нет. Просто память, как у барбуса – так, кажется, зовутся эти рыбки… «Как ты, – говорит, – Лёшечка, хорошо сохранился. А помнишь Новый Свет? Как с тропы Голицына в море сигали? Ты тогда загорелый был, а теперь что-то бледный».

– Склероз?

– Хуже – сенильная деменция. Причём она не так стара – всего слегка за пятьдесят. Бывает, видишь, и такое… И очень деятельная – вся в хлопотах, в делах, на месте не сидит. А деятельность при таком диагнозе чревата катастрофой. Так что не знаю, помолвка это, или Марине просто пора было сестру сменять, чтобы мать лишний раз не оставалась у плиты со спичками без присмотра.

– Печально.

– Не скажи… Характер, видно, по жизни у матери был лёгкий. Она и теперь легка – хохочет, точно девочка.

– Чему тут радоваться?

– Сам не знал, что так бывает. Не представлял, что есть у этой холеры и такая вариация – весёлая. Если бы не увидел, не поверил. – Емеля дышал осторожно и говорил прерывисто: парная хорошо держала жар – волосы всё ещё словно прихватывало огнём, а ноздри при вдохе будто жгли угли. – Ну да, у неё деменция, но деменция… оптимистическая, что ли. Странно звучит? Тут вот какое дело… она, конечно, всё на свете забывает, как при таком расстройстве головы и полагается. Но если что-то вспоминает – то лишь занятное. Мысли, случается, у неё завертятся – ну, будто бы в калейдоскопе или как шарик на рулетке, – и вдруг выпадет отчётливо из давних радостей какое-то потешное событие. А как выпадет – она давай смеяться. Хохочет – задор из неё так и брызжет… Сожжённые кастрюли и сковороды не в счёт.

– Так. Мне на первый раз достаточно. – Я соскочил с полка.

Красоткин спустился за мной следом.

Выйдя из парной, мы по очереди с уханьем окунулись в ледяную купель, сооружённую в виде огромной бочки (сверху и вправду плавал колотый лёд). После, дымясь, отправились в бассейн, и только потом, завернувшись в простыни, зашли в кабинку.

– Теперь твоя очередь показывать Марину родителям. – Налив на треть в стаканы морс, я разбавил его водой – уж больно был сладок.

– Успеется. – Емеля залпом осушил свой стакан. – Дойдёт до загса, вот уже тогда…