Совиная тропа полностью

Откинувшись спиной на прохладную кафельную стену, я прислушался к своему телу. Ему было хорошо, все его поры дышали, мышцы приятно расслабились, лёгкие свободно и сильно гоняли воздух, сердце, слегка пульсируя в висках, работало ровно – настолько, что я его практически не чувствовал. Тело было здорово, благодарно мне за животворные испытания и готово к новым. Говорю «мне», потому что моё «я» – как ни крути, всё же больше голой физики. Ведь я – это ещё и мои мечты, и моё прошлое, и мои желания, как сбывающиеся, так и не очень, и непостижимая моя любовь, и… Ну, и мои чёрные тревоги – они тоже.

– Должно быть, я скоро перееду на Свеаборгскую, – сказал Красоткин. – Буду по выходным батон уткам крошить. Конечно, лучше бы Марина ко мне на съёмную… Но видишь, как у неё с матерью.

Я криво усмехнулся. Емельян заметил.

– Что?

– Марина вот устроила смотрины. – Я отпил из стакана разведённый морс. – Ты тоже повезёшь её к родне…

– Пора настанет, повезу. Нормально.

– Емелюшка, родной, нормально, да… А я? Как мне мою… суженую-ряженую представить? Понимаешь ты, окаянная душа? Как Катю показать отцу и матери? Ведь это невозможно. Совершенно невозможно.

Выражение лица Красоткина, на котором отразилась трудная умственная работа, не оставило сомнений – прежде это ему в голову не приходило. Да и с какой стати должно было прийти? Мы молча захрустели солёной соломкой.

– Вот ведь случай, – наконец согласился с тяжестью моего положения Емеля. – Не жук чихнул – целый геморрой.

– Это ещё не весь геморрой. – И я рассказал ему об утреннем визите Гладышева.

Красоткин слушал внимательно, но мой рассказ, похоже, не очень его взволновал. Признаться, видя это, я ощутил, как в груди шевельнулась небольшого размера обида.

– Нет, – сказал он, – не тот типаж. Гладышев – капиталист. Капиталист, а не душегуб. Делец, понимаешь? Не ухорез какой-нибудь. Причём такой делец, которому через трупы перешагивать и по головам ступать не приходилось. Бизнес, конечно, жестокая штука, но… в другом смысле. – Красоткин задумчиво отправил в рот соломку. – Явиться в магазин, публично угрожать… Нет, это балаган какой-то. Провались ты теперь на ровном месте в люк – он первым попадёт под подозрение. Купить – да. Закатать в асфальт – нет. Другой масштаб личности. Он расчётливый воротила. И, так сказать, просвещённый. Университет за спиной. Небось, Платона читал, Адама Смита, Гоббса… А поначалу, когда только в дело вступал, ему, наверно, ещё и романтика предпринимательства голову кружила. Рыцарь, трам-тарарам, наживы. Короче, уголовные риски в его жизненный расчёт никак не входят. Гладышев – это про деньги. Про деньги, а не про битой по темечку.

Обида обидой, но я нашёл в рассуждениях Емели определённый резон. Моя тревога немного сдулась и поблекла. Должно быть, потаённо я и сам хотел услышать что-то в этом роде. Ждал слов утешения – и, дождавшись, с готовностью их принял.

– По-твоему, он чересчур хорош для чёрных дел? По-твоему, его угрозы – блеф? – Отрадные выводы Красоткина нуждались в закреплении. – Скажи ещё, что эта расчётливая и просвещённая акула, когда в поддержку Катиного начинания рекомендовала «Фиесту» своим знакомым толстосумам, исповедовала заветы тайного благодеяния.

– Эк куда метнул… – усмехнулся Емельян. – Нет, не скажу. И знаешь, почему? Демоны конкурентной борьбы, нимфы денежных потоков, валькирии битв за рынки сбыта – вот великие духи мира капитала. Их он и исповедует. Им служит. И в этом служении он – по-своему трудяга. А все, кто не молится тельцу, кто не слышит музыку, которую вызванивает капель процентов, кто не поклоняется движухе капитала, – те для него просто губошлёпы, образец бездействия и лени. Так что если ты не долларовый миллионер, то ты для Гладышева именно такой – губошлёп, инертный лом. – Емеля почесал переносицу. – Ладно, не будем злоречивы – он ещё оценит тебя, если ты чиновник на хорошей должности, шахматный гроссмейстер или тиражный писатель Гай Разломов. То есть – человек успеха. Особенно если твой успех легко конвертировать в звонкую монету. В противном случае ты – сама лень. Ты лох. Так неужто тебя, вошь такую, ещё и на гребешок? Много чести. Лень и дрёма для движухи капитала, конечно, помеха, но помеха пустяковая – что-то вроде природного сопротивления материала.

– А движуха капитала – это что?

– Да всё то же… Денег много – мельницу строй, хлеба много – свиней заводи. – Красоткин пригладил мокрые волосы и поднялся со скамьи. – Ну что, хватит и нам лениться. Чур, первый на полок. А потом продолжим прямо с этого места. Запомни, где остановились.

Из купе-кабинки соседей – хоть мы соседствовали и не стена к стене – доносились сумбур голосов и раскаты хохота. По всему, там славили Вакха. Выудив из шайки веники, я пару раз встряхнул их, пустив веер брызг, как вышедшая из воды лохматая собака, и отправился в парную. Емеля уже постелил на полке простыню и, вытянув руки вдоль тела, лежал поверх неё на животе. Я поддал пару, прочувствовал тугую волну жара и, держа в руке по венику, принялся за дело.